— Правда, — глухо ответил я, чувствуя, как подкатывает к горлу тяжелая ярость. — Тысячи человек. Просто суки сбросили в ямы.

Я посмотрел на пустые улицы, на чёрные провалы окон, и в памяти всплыло лицо Розы. Её огненные волосы, колючие глаза и слова о мести. Она выжила там, где остальные остались навсегда. Возможно, она была отсюда, с одной из этих улиц. А может и нет, может мне просто хотелось верить, что хоть кто-то из этих тысяч уцелел — чтобы дышать, жить и мстить.

Мы двинулись дальше, подступая к городу. Перед глазами разрушенные улицы сюрреалистично сливались с памятью из будущего. На месте этих обгоревших остовов через тридцать лет вырастет светлый новый микрорайон. На заваленном кирпичом пустыре поднимется ДК — место будущих шумных танцев. У реки зазвучат звонкие голоса купающихся ребят, которые никогда не знали войны. И где-то там с ними буду и я. Но сейчас здесь давила только тишина. Тяжелая тишина мертвого города, навсегда впитавшая в себя кровь тысяч его жителей.

— Идём, — я сделал шаг вперед, перехватив поудобнее обмякшую руку Михася. — Вон там, на окраине, свет горит. Видите? Крайний дом. Там, может, и перевяжем, и переоденемся.

Лиза резко преградила мне дорогу, яростно вцепившись в мое плечо.

— Сдурел? — зашептала она, косясь на освещенное окно. — Единственный целый дом с керосинкой на все руины. Там наверняка немцы или бобики. Мы, конечно, в их форме и язык знаем, но ты на нас посмотри! Мундиры в крови, паролей мы не знаем. А если Михась в бреду по-нашему застонет? Раскусят в два счёта и расстреляют у забора.

— А что предлагаешь? — я мотнул головой на Михася, который тяжело сипел мне в ухо. — Он истечёт кровью. Нам нужны тряпки, кипяток и гражданское шмотье, чтобы отсюда уйти.

Лиза перевела отчаянный взгляд на раненого, до боли прикусила губу.

— Риск сумасшедший… — протянула она с сомнением.

— А может, и нет никакого риска, — тихо возразил я, перехватывая тяжелеющее тело Михася. — Подумай сама. Был бы там немецкий пост — тарахтел бы движок генератора, а у калитки топтался часовой. Полицаи? Эти шкуры со светом по ночам не сидят, боятся пулю или гранату в окно получить. А тут обычная керосинка коптит, да еще и свет в щель бьет. Завесили окно наспех каким-то тряпьем, вот край и отошел. Немцы за такую светомаскировку к стенке бы поставили. Это свои, Лиза. Обычные перепуганные люди.

Лиза секунду подумала, потом кивнула.

Мы двинулись дальше. Чужие сапоги предательски громко хрустели по битому стеклу и кирпичному крошеву. В лицо бил въевшийся в руины холодный запах гари. Михась слабел с каждым шагом, его рука наливалась тяжестью, заставляя меня пригибаться всё ниже к земле. Сквозь черные провалы стен тусклая желтая полоска окна маячила как спасение и приговор одновременно. Туда мы и продолжали тащиться.

Метрах в десяти от забора я резко рванул Лизу за рукав, вжимаясь вместе с Михасем в густую тень полуразрушенной стены. Из того самого дома, к которому мы шли, кто-то выходил.

Скрипнула калитка.

На улицу вывалился силуэт. Чиркнула спичка, на секунду выхватив из мрака небритое лицо, козырек кепки и белую повязку на рукаве. Полицай. Он глубоко затянулся, сплюнул под ноги, поправил винтовку на плече и неспешно зашагал прочь, в сторону центральных улиц.

Мы прождали еще с минуту, вслушиваясь в затихающие шаги.

— Ушёл, — одними губами выдохнул я.

Лиза молча кивнула, решительным движением перехватывая оружие поудобнее. В темноте её глаза блеснули злым, колючим светом. Она тяжело посмотрела на меня.

— Вот тебе и «перепуганные местные», — процедила она сквозь зубы. — Логово полицая. Все! Уходим?

— Куда? — я кивнул на обмякшего Михася, который уже почти не приходил в сознание. — Он до соседней улицы не дотянет.

— Они нас сдадут при первой возможности! — горячо, но едва слышно зашептала Лиза. — Это семья предателя, шкуры продажные. Завопят, поднимут крик — этот ублюдок услышит и с патрулем вернется!

— Тише, — я перевел дыхание, стараясь говорить максимально спокойно. — Думай головой. Бобик ушел на дежурство. Но свет внутри горит. Никто не станет жечь дефицитный керосин в пустой избе. Значит, там кто-то остался.

— Ну да, его подстилка. И что? — зло сверкнула глазами Лиза.

— То, что оружия там, скорее всего, больше нет — винтовку он унес с собой. Мы еще не знаем, кто внутри: баба, старик или дети. Но кто бы там ни был, против нас двоих с оружием они не попрут. Жить захотят и будут молчать и делать, что скажут, — жестко ответил я. — Какая нам сейчас разница, кто там прячется, если у них в печи огонь, а в сундуке есть чистое тряпье? У нас просто нет другого выхода.

Лиза зло сжала челюсти. Секунду она боролась с собой, глядя то на меня, то на Михася, но в итоге коротко, обреченно кивнула.

Я снова подхватил раненого парня, и мы двинулись ко двору. Свет тускло горел в окне. Оставив ребят у стены, я осторожно подобрался к стеклу, заглядывая в узкую щель сбоку, где край висящей внутри занавески отходил от рамы.

«Твою ж мать…» — мысленно процедил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тяжелый ком.

В избе, в неровном свете от печи, сидела женщина. Совсем еще молодая, вряд ли сильно старше нас, но какая-то иссушенная, тощая. На бледном, осунувшемся лице выделялись только огромные, безмерно уставшие глаза, в которых застыла тревога, уже оставившая на молодой женщине отпечаток оккупации.

На руках она качала крошечную девчушку лет трех. Малышка тихонько и жалобно хныкала, терла личико кулачками — то ли болела, то ли зубы резались, и мать из последних сил пыталась ее убаюкать. Второй ребенок, мальчишка лет пяти, крепко спал на теплой печи, разметав ручонки во сне.

Жена полицая. Семья предателя. Но дети… Дети ни в чем не виноваты, они не выбирали отца. Завалиться сейчас к ним с автоматами, до смерти напугать эту изможденную девку и малышей… Стало тошно и паскудно. Жалко их было до одури.

Но со стороны стены снова донеслось хриплое, прерывистое дыхание Михася. Жалость сейчас — непозволительная роскошь. Я жестко оборвал собственные сомнения, отлепился от стекла и коротко махнул Лизе рукой, мол, порядок, заходим.

Сейчас это был единственный шанс для нас троих.

Жлобино

28 мая 1942 год

Дверь оказалась не заперта. Я толкнул и она тут же поддалась, предательски скрипнув. Я торопливо шагнул через порог, держа автомат наготове, и сразу же нырнул в сторону, вжимаясь спиной в стену, давая глазам пару секунд привыкнуть к полумраку. Лиза скользнула следом. Мы вдвоем втянули внутрь едва стоявшего на ногах Михася и прикрыли за собой дверь, привалив раненого прямо у входа.

В доме пахло забытой мирной жизнью, хотя сама женщина выглядела так, словно ей не часто приходилось наедаться досыта. В воздухе витал запах домашней еды — пахло щавелевыми щами, на сале… Предательски стала выделяться слюна.

Керосиновая лампа, скрученная на малый фитиль, выхватывала из темноты крашеные стены, добротный стол и массивный бок печи, хранившей легкое тепло после недавней готовки. На столе стояла пустая миска из-под щей, а рядом лежала краюха ржаного хлеба, прикрытая чистым рушником. Этот дразнящий съестной запах ударил в нос, болезненно напоминая о том, как давно мы нормально не ели.

Женщина перепуганно застыла. Она судорожно вцепилась в свою девчушку, инстинктивно закрывая ее собой. Лицо вмиг побледнело, тонкие губы жалко задрожали, а на глаза тут же навернулись слезы страха. Она прекрасно понимала, кто мы такие и зачем приходим к семьям предателей в ночи. Паника в ее глазах была такой сильной, что я на мгновение даже замешкался. Её расширенные от ужаса глаза безумно метались по комнате: от моего ствола к Лизе, от Лизы — к двери, по которой медленно сползал на пол окровавленный Михась.

— Тихо, — сказал я, медленно опуская ствол. — Мы не тронем вас. Если правильно вести себя. Вы же не станете кричать, драться, еще какие глупости совершать?