— Значит, поступим так, — произнес он. — Главная наша задача сейчас, кровь из носу, — обеспечить уход группы Лебедева. У него дети и пленные. Пойдут они медленно, наследить могут. Если немцы вычислят их направление и пустят по следу овчарок — все наши жертвы и усилия были зря. Поэтому весь отряд будет работать на их отвлечение.

Он посмотрел в сторону уходящих уже детей и госбезопасников. Недовольно так посмотрел, словно бы провожал гостей, которые слишком задержались.

Белый достал из кармана огрызок химического карандаша, машинально покрутил его в пальцах.

— Ушли и слава Богу. Баба с возу, кобыле… Впрочем, говорим о делах. Распределяемся так. Мария с тяжелыми уходит в болотный схрон, на сухой «остров», по воде, чтобы собаки след потеряли. Там у нас есть заранее подготовленная землянка с запасом провизии и медикаментов. Я с ударной группой оттягиваюсь на восток, идем на прорыв на соединение с гомельскими. Отряд «Большевик» и поболей будет и прокормят, если уж что. Ударим по немцу, плотно и нашумим. Гады должны решить, что это уходит ядро отряда, командование, и бросить все силы на наше преследование. Мы утянем их за собой подальше от маршрута эвакуации.

Командир нахмурился, раздумывая. Как опытный партизан, он знал, что для правдоподобности этого обмана мало.

— Но здесь, на базе, пустоту оставлять нельзя. Если передовые цепи фрицев войдут в пустой лагерь — сразу всё поймут и начнут прочесывать лес веером, — Белый говорил сухо, по-деловому. — Оставим заслон. Два пулеметных расчета из добровольцев. Разожгут костры поярче, создадут видимость, что отряд на месте. Подходы заминируют. Как только каратели сунутся — заслон принимает бой. Подержат их, сколько смогут, а потом начнут отходить в противоположную от беженцев сторону, огрызаясь и путая следы в трясине.

Он замолчал. Все мы понимали, что партизанская тактика жестока: те, кто остается в заслоне отвлекать на себя удар немецкой цепи, фактически жертвуют собой ради спасения безоружных. Намек может на меня? Вон как смотрит.

Белый тяжело сглотнул, стряхивая ненужные мысли. Он окинул всех присутствующих. Сам выражал образец уставшего человека, который может и выспался, и поел, и день просидел на одном месте. Но недели работы и напряжения, месяцы, и усталость согнать можно только таким же немалым временем ничегонеделания. А потом его пронзительный взгляд уперся в меня:

— А ты, Степан, как собираешься действовать?

Я на секунду задумался, выдерживая его взгляд. Белый, как старший, мог просто отдать жесткий приказ по субординации, нарезать нам задачу и отправить выполнять. Но он спрашивал. Я не вызвался тем самым добровольцем, которому предстояло умереть, но оттянуть на себя немцев. Почему? Так это бессмысленно. Героизм хорош только когда он исключительно продуман, когда выполнил все задачи, но остался живой. Ну или когда вовсе безвыходная ситуация и нужно спасти другие жизни ценой своей. А тут…

— Сперва… товарищ командир. Заминировать — да. Но оставлять смертников… а если они еще будут знать, где другие заимки отряда, — сказал я.

— Яйцо тут куриц… петуха… нехрен учить меня. Сам ученый, — вызверился Белый.

Но было видно, что он принял мои доводы. Может быть еще и подумает, да не станет подставлять бойцов. А в целом, как я чувствовал, у нас уже не было прежнего недоверия — теперь в нем явно проскальзывало уважение командира к командиру, к человеку, который делом доказал свою состоятельность. А может, в Белом говорил еще и опытный тактик, которому просто интересно, какое решение предложу я? Очередная негласная проверка, желание посмотреть, как работает голова подчиненного командира в критической ситуации, когда счет идет на минуты.

Ответить я не успел. В этот момент из-за деревьев вынырнул Кузьмич. Лицо завхоза пошло багровыми пятнами, он шумно и возмущенно фыркнул, резко мотнув головой. Пальцы его вцепились в край застиранной гимнастерки — Кузьмич явно из последних сил сдерживался, чтобы не начать ругаться матом в голос.

— Товарищ командир, — раздраженно начал он, обращаясь к Белому, всего на миг его угрюмый, полный негодования взгляд метнулся и на меня. — Беда с припасами. Все, приехали! Лебедев под своих почти всё подчистую выгреб! — голос Кузьмича всё-таки дрогнул от обиды за отряд. — Ящик тушенки немецкой осталось на всех! Муки — на самом донышке мешка, только по сусекам поскрести. Крупы — ни грамма. Все что Степана ребятня принесла и то забрали! Я всё понимаю, там дети… Но если мы сейчас еду не добудем, к завтрашнему вечеру бойцам жрать будет нечего. А на голодный желудок по болотам от собак не набегаешься!

— Вот мля… одна напасть за другой… — казалось, что Белый вот-вот начнет истерить.

— Решение есть, — поспешил я заверить командира отряда.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

— Значит, за коровами идти придется в любом случае, — спокойно констатировал я, прерывая причитания завхоза. — Без мяса мы этот переход не вытянем.

— Если мясо своим ходом не пойдет, демаскируя нас и замедляя, то нужно мясо переработать. А корову под нож? Да еще и ту, что молоко дает? — ответ командира бригады, если уже считать отряд Белого бригадой, был полон скепсиса.

Я повернулся к нему, не стал ударяться в подробности, что можно сделать с коровами, которых еще и нет к тому же в наличии. Да что угодно. Но ответил я на другой его недавний вопрос:

— Мы тоже разделимся, — я кивнул в сторону темнеющего леса. — Дед Макар уводит мой основной костяк в Малинник, на старую стоянку. Так я назвал место, оно идеально подходит для стоянки и находится рядом с Денисовкой. Обустраивают там новую базу, готовят лежки. А я беру Лизу, Игната и Мартына, и мы идем на перехват коровьего стада. Разживемся мясом — половину заложим в тайник у Горелого пня, это для твоих. Остальное утащим своим.

— Как?

— Засолим в бочках. Солонина! Или еще как. Разве дед Макар не сладит, что сделать с мясом? — ответил я.

— Этот сладит…

Белый смерил меня цепким взглядом, на секунду прикрыл глаза, прокручивая в голове карту местности, и коротко кивнул:

— У Горелого пня? Годится. Только смотрите, кровью не наследите, когда туши потрошить будете. Овчарки мигом почуют. Если немцы прижмут плотно — бросайте мясо и отходите к топям, людей из-за жратвы не клади.

— Сделаем, — кивнул я.

В этот момент к нам подошла Марыся. Рукава застиранной гимнастерки закатаны по локоть, на ткани темнеют въевшиеся и свежие пятна крови. Она дернула плечом, поправляя ремень сумки — видно, что трофейные медикаменты уже получены и плотно уложены. Судя по всему, она стояла неподалеку и невольно подслушала наш разговор. Лицо, и без того худое, казалось еще более осунувшимся.

— Владимир Александрович, — резко начала она, не тратя времени на политесы. — Раз мы с ранеными снимаемся, мне помощь нужна. У меня пятеро тяжелых, кто сам идти не может. Бинты, мази, травы, морфий — всё собрано. Но в болотный схрон я их на своем горбу не утащу. Мне нужны здоровые мужики для носилок. Человек шесть-восемь минимум, чтобы меняться по пути.

Белый явно хотел было грязно выругаться, но сдержался — негоже при женщине крыть матом. Он лишь прошипел что-то сквозь зубы и устало потер переносицу. Людей катастрофически не хватало на все задачи.

— У меня ударная группа идет на прорыв, налегке и быстро, — отрезал он. — В заслоне остаются, по сути, смертники…

Сказав это, он на долю секунды застыл, будто сам испугавшись резкости и необратимости такого страшного слова.

— Отдать тебе бойцов — значит ослабить удар.

Марыся пошатнулась, словно от пощечины. Невидящим взглядом она уставилась на Белого.

— Что прикажете, командир? — голос ее задрожал, но лицо стало только жестче, превратившись в каменную маску. — Оставляем тяжелых здесь? Пусть умрут⁈

Взгляд Белого сделался почти бешеным от бессилия и тяжести выбора. Тут в разговор вклинился я.