Но чувствовалось, что это только хорошая мина при плохой игре. Хочет сохранить лицо? Уже не получилось. Синяк тому свидетель.

— Ну что, герр оберст, — Лебедев тяжело опустился на табурет напротив немца и неторопливо достал папиросу. — Будем говорить? Или в молчанку поиграем? Но не советовал бы. Я вас, мрази, давить буду, ты мне только дай повод для пыток.

Я коротко перевел его слова на немецкий.

Пленник промолчал. Только едва заметно приподнял бровь — жест, который в светской ситуации означал бы утонченную насмешку. Этот ублюдок прекрасно понимал, что его сейчас ждет, но держался так, словно сидел в кожаном кресле берлинского клуба, а не в сырой партизанской норе. А вот руки подрагивали, как и глаза выражали страх. Будет ли Лебедев пытать? А почему и нет? Разве с тем же русским майором госбезопасности, с таким важным чином, немцы особо мендальничали? Нет, конечно.

— Sie wissen, wer ich bin, — произнес он наконец. Голос его звучал холодно и уверенно. — Sie kennen meinen Status, meinen Rang, meinen Namen…

— Вы знаете, кто я. Вы знаете мой статус, мой чин, мою фамилию. К чему эти формальности? — тут же перевел я Лебедеву.

Он выдержал паузу, глядя на нас как на насекомых, и добавил:

— Was Sie hier tun, ist nicht nur ein Verstoß gegen die Genfer Konvention. Es ist Barbarei. Aber ich werde mich nicht erniedrigen, indem ich um Gnade bettele.

— То, что вы делаете — это не просто нарушение Женевской конвенции. Это варварство. Но я не буду унижать себя тем, чтобы просить пощады, — бесстрастно озвучил я.

Лебедев криво усмехнулся, чиркнул зажигалкой и подкурил самокрутку. Слушать про Женевскую конвенцию здесь, в белорусских лесах, от тех, кто сжигал деревни вместе с бабами и детьми, было даже не смешно. Это был какой-то запредельный уровень лицемерия.

— А мы и не собирались вас просить, — спокойно ответил Лебедев, выпуская струю едкого дыма в аристократическую рожу. — Мы будем вас спрашивать. Долго, вдумчиво и очень настойчиво. Ответите — мы прекратим. Не ответите — продолжим. Всё очень просто.

Я коротко перевёл слова особиста.

Оберст медленно, с показной ленцой перевёл взгляд на меня. Его глаза скользнули по моему измученному лицу, по грязной одежде, по затертому немецкому автомату. И, наконец, остановились на моих руках. На пальцах, где под ногтями всё ещё бурела засохшая кровь того врача.

Немец едва заметно сглотнул и напряженно выпрямился, вскинув подбородок.

— (нем. Вы даже не офицер), — процедил он почти с философским сожалением. — (нем. Я понимаю, что у вас нет понятия о чести).

Он чуть подался вперед, словно читал нотацию нерадивому ученику, и продолжил:

— (нем. Но вы хотя бы понимаете, что ваши действия ничего не изменят? Даже если вы выбьете из меня признание, даже если я скажу вам всё, что вы хотите услышать — война не будет выиграна).

Я нехорошо усмехнулся и ответил ему по-немецки:

— В этом ты очень сильно ошибаешься.

После чего повернулся к Лебедеву и перевел для него слова пленного.

Тон оберста стал жестче, в нем проступил фанатичный, непробиваемый тевтонский фатализм. За него он прятал свою человеческую натуру, ту, полную страха и жажды жить, что присуще каждому существу. Существо — вот то, на мой взгляд, самое правильное определение, кто передо мной. Но не человек.

— (нем. Вас слишком мало, чтобы победить. Вас слишком много, чтобы уничтожить всех разом. И все вы — лишь временное неудобство на пути великой Германии).

Я презрительно скривился, чувствуя, как от этой самоуверенной надменности внутри меня закипает глухая ярость. И всё же, сдержавшись, перевел его тираду Лебедеву. Мы обменялись многозначительными взглядами.

Лебедев смачно сплюнул на пол прямо под ноги немца. Тот брезгливо отшатнулся.

Оберст замолчал, снова гордо вскинув подбородок. Прусский аристократ фон Бернут. Человек из высшей касты, свято веривший в свою генетическую исключительность.

Он старался держать марку до конца. Потому что он еще просто не знал. Не представлял, что сейчас будет с ним происходить.

Лебедев нехорошо усмехнулся:

— Что ж, пора сбить с этого сраного аристократа спесь, — произнес он с холодной угрозой. — Посмотрим, как быстро этот надменный барон превратится в воющий от ужаса кусок мяса, готовый продать и своего фюрера, и всю свою великую Германию.

Он сделал короткую паузу, и не отрывая холодного взгляда от пленного, добавил:

— Это можешь ему не переводить. И так сейчас всё поймёт.

Я лишь кивнул.

Лебедев снял гимнастёрку, закатал рукава и аккуратно разложил на дощатом столе свой нехитрый арсенал: тяжелые плоскогубцы, или скорее пассатижи. Тут же были пару стальных хирургических зажимов и туго скрученный влажный брезентовый жгут — из тех, что почти не оставляют на коже следов, но отбивают внутренности до кровавой мочи. Я видел, как оберст слегка побледнел, когда его взгляд упал на этот жуткий натюрморт. Он сжал челюсти и откинул голову назад, демонстрируя свою излюбленную надменность.

— (нем. Вы меня не сломаете), — тихо и уверенно заявил он. — (нем. Вы можете пытать меня, но вы меня не сломаете. Я офицер Германского рейха. Я принёс присягу).

Я не смог сдержать кривой усмешки и перевёл его слова. Лебедев смерил пленного мрачным взглядом и несколько раз кивнул, всем своим видом показывая: «Ну-ну, посмотрим».

А после велел:

— Спроси его про южное направление. Пусть рассказывает всё, что знает о планах летней кампании.

Фон Бернут молчал. Каждый раз, когда я задавал вопрос, он лишь упрямо сжимал челюсти и отворачивал лицо. Лебедев не стал церемониться и принялся за дело. Медленно, методично, с каким-то хирургическим хладнокровием. Сверкнула сталь, и чекист коротким, расчетливым движением резанул пленного.

Оберст дернулся, начал задыхаться, потом глухо закашлялся, его дыхание сбилось. Я вновь задал вопрос, но он всё равно молчал, безуспешно пытаясь скрыть нарастающий ужас за всё той же высокомерной гримасой.

Но когда Лебедев потянулся к столу и в ход пошли тяжелые хирургические зажимы из его арсенала, былая надменность моментально слетела с лица немца, сменившись гримасой невыносимой боли. Не выдержав, фон Бернут скрипнул зубами и глухо зарычал, яростно выпучив глаза на Лебедева.

Я же вновь монотонно повторил вопрос:

— (нем. Каковы планы группы армий «Юг»?)

Но в ответ раздалось только сиплое дыхание и сдавленный стон, в Лебедев тем временем усилил нажим.

— (нем. Где будут следующие удары?) — спросил я.

И тут воля оберста дала первую трещину. От боли и бессильной ярости он вдруг оскалился, пытаясь ударить нас словами, раз уж не мог руками:

— (нем. Вы все уже мертвы…) — остервенело прохрипел он. — (нем. Ваши армии в ловушке… Харьков… Вы бежите прямо в котел…)

Я перевёл. Глаза Лебедева хищно блеснули. Он мгновенно вцепился в эту оговорку:

— Какой котёл⁈ Откуда они знают о нашем наступлении под Харьковом⁈ Спрашивай! — рявкнул чекист, возобновляя работу.

«Вообще-то наступление Красной Армии под Харьковом должно было начаться,» — подумал я, стараясь вспомнить историю более подробно.

Оберст дёрнулся, заскрежетал зубами. Мигом понял, что сболтнул лишнего. Его глаза теперь бегали с меня на Лебедева, как у загнанного зверя.

— (нем. Откуда информация о Харькове⁈) — нажал я.

Фон Бернут замычал от новой вспышки боли, выгибаясь на ящике, и выплюнул вместе с кровью:

— (нем. Мы знаем всё… У нас есть глаза в Москве…)

Я быстро перевёл. Лебедев смерил его холодным, оценивающим взглядом. Неторопливо отложил окровавленный зажим в сторону, покосился на меня и коротко кивнул, мол, дожимай.

— (нем. Какие глаза⁈ Кто это⁈ Имена, звания!) — жёстко нажал я и тут же вернулся к главному: — (нем. А группа армий «Юг»⁈ Вы готовите удар⁈)

Оберст тяжело, с натугой втягивал воздух носом. Его била крупная дрожь. Он яростно таращился на нас и уже явно понимал: ещё немного этой запредельной боли, и он расскажет всё. Назовёт имена, явки, цифры. Окончательно подтвердит то, что мы уже поняли по его оговоркам: масштабную переброску немецких войск на юг и подготовку встречного удара.