В госпитале, открытом совсем недавно, проходили реабилитацию очень важные чины. Было такое поверье, что если даже здоровому человеку влить молодую кровь, так и молодость придет.
Да, случилась неприятность. Был убит, или взят в плен, главный исполнитель воли Шеллера. Но эту историю удалось спустить на тормозах, не раздувать. Даже коменданты Бобруйска, да и Жлобина, они посчитали, что «отдыхающим» в госпитале не обязательно знать все подробности исчезновения детей, которые были уже «отработанным материалом» ну и тех, кто этот «материал» отправился «утилизировать». Так что царила тишь, да благодать.
Но Шеллер не подозревал, что во тьме за окном уже ожили тени. Он видел во сне Берлин, залитый светом ресторан, смеющихся женщин в элегантных шляпках. На столе стояла недопитая бутылка коньяка. Шёллер безмятежно улыбался в своем нетрезвом сне.
А у восточной ограды от кромки леса бесшумно отделились шестеро. Они двигались бесшумно, осторожно ступая и полностью сливаясь с ночным мраком. Впереди полз Чирк — худой мужичок с большими, цепкими руками. Он по-пластунски подобрался к забору, достал кусачки и принялся методично перекусывать колючку. Металл тихо звякал, но порывы ветра надежно скрадывали эти звуки. Чирк осторожно раздвинул обрезанные концы, и бойцы один за другим проскользнули на территорию лагеря.
Первым упал часовой у ворот. Ему не дали даже вскрикнуть: жесткий захват сзади, короткий удар ножом, и тело беззвучно осело на землю.
Второй часовой, на вышке, не услышал ничего. Он вглядывался в темноту леса, когда за его спиной из люка бесшумно выросла тень. Через секунду он уже лежал, безвольно свесив голову с перил. Один из бойцов партизанского отряда «За Родину» до войны был пожарным. По лестницам взбирался так лихо и не слышно, что это было сродни цирковому номеру. Но а ножом бить умел с детства. Свиней… но в чем разница, если это фашист?
Скоро, как только были убраны наблюдатели, ударная группа проникла в здание через чёрный ход. Ударная группа — это лучшие спецы Лебедева. Те, кто и опыт имел, и о ком могли бы говорить, как о талантах, если такие определения применимы для диверсантов.
Коридоры тонули во мраке, лишь в самом конце чадила тусклая лампа. Двое солдат сидели у входа в палату, тихо перекидываясь в карты. Они не успели поднять голов — бойцы рванулись из темноты, намертво зажали им рты и скрутили руки за спину.
В палате, элитной, двухкомнатной, в самом конце коридора, сидел за столом полковник Юлиус фон Бернут. Сегодня ему никак не спалось — мучила необъяснимая, зудящая в душе тревога. Чтобы хоть как-то успокоить нервы, он читал при свече изящно изданный томик Гёте в кожаном переплете — чтение, подобающее офицеру с его аристократическими корнями. Услышав за дверью странный приглушенный шум, полковник вскинул голову. Инстинкт сработал быстрее разума: фон Бернут метнулся в тень и едва успел забиться под высокую железную койку.
В этот же миг дверь в палату беззвучно, но при этом стремительно распахнулась.
Полковник затаился, стараясь не дышать, и в отчаянии проклинал себя за то, что не успел схватить со стола свой табельный «Люгер». Сверху послышались тяжелые шаги и тихая, отрывистая русская речь.
В следующее мгновение чьи-то жесткие руки мертвой хваткой вцепились в его лодыжки, и с силой, грубо выволокли из-под кровати на середину комнаты.
Он попытался вскочить, и его тут же жестко поставили на колени, придавив к полу. Один из бойцов метнулся к столу. Окинув взглядом разложенные бумаги, он быстро сгреб в вещмешок штабные папки, тяжелую латунную печать с орлом и раскрыл лежавшую там же серую книжечку офицерского удостоверения — зольдбух. В тусклом свете свечи партизан сверил фотографию в документе с лицом дрожащего аристократа.
— Юлиус фон Бернут, — тихо прочитал боец и кивнул своим: — Это он. Берем.
Только убедившись, что перед ними нужная цель, партизаны завершили дело: чьи-то крепкие руки безжалостно заломили пленнику кисти за спину, а в рот с силой впихнули тугой кляп.
В этот же момент на южной стороне, у складов, отвлекающая группа подняла суматоху. Раздался резкий лязг металла, чей-то истошный крик. Караульные, поднятые внезапной тревогой, бросились туда.
Комендант Красного Берега, гауптман Шёллер, проснулся от грохота. Он вскочил с кровати, на ходу натягивая пижамные штаны старомодного кроя, с широким откидным клапаном на пуговицах сзади. Спросонья, путаясь в ткани, он успел застегнуть только верхнюю пуговицу, а нижняя так и осталась болтаться.
Он выскочил в коридор как раз в тот момент, когда в здание ворвались партизаны. Едва завидев их, Шёллер круто развернулся и бросился к чёрному ходу. Он бежал, судорожно придерживая рукой сползающие штаны. Тут бы подтянуть расслабленные подтяжки, но это секунд пять — целая вечность, ценою в жизнь.
На бегу еще и единственная пуговица с треском оторвалась, клапан распахнулся, и комендант, сам того в панике не замечая, вылетел во двор, сверкая голым задом на виду у мечущейся охраны.
Он почти успел добежать до спасительных ворот, когда его настигла пуля. Короткая автоматная очередь ударила в спину. Шёллер рухнул лицом в грязь, так и оставшись лежать с откинутым клапаном пижамы, нелепо выставив обнаженную задницу.
Двое партизан, пробегая мимо, на секунду скользнули взглядом по убитому.
— Ну и жопа, — хмыкнул один.
— Угу, волохматая, как у дикого кабана, — весело бросил второй, не сбавляя шага.
— А ну, кончай на жопы зенки разевать! — приказал один из командиров.
— И ничога мы не разевали, — обиделся один из партизан, медведеподобный, Якуб.
Они растворились в темноте, а тело коменданта так и осталось лежать у ворот.
А в это время у северных ворот, за колючей проволокой, в холодном загоне жались друг к другу дети. Маленькие, изможденные, перепачканные грязью, они смотрели в ночную суматоху широко открытыми, не по-детски серьезными глазами. Партизаны уже ломали забор, с хрустом резали кусачками колючую проволоку, но дети не двигались с места. Они всё ещё не могли поверить в свое спасение.
Когда первые бойцы вошли в загон, у многих сжалось сердце от вида этих лиц. Огромные, полные немого ужаса глаза. Беззвучные слёзы, катящиеся по впалым щекам. Пересохшие, дрожащие губы. Дети смотрели на протянутые к ним руки и в страхе отшатывались, словно ожидая удара.
— Свои, ребятушки, свои… Не бойтесь нас, мы за вами пришли, — хрипло произнес кто-то из партизан, сам едва сдерживая слезы.
Один из бойцов опустился на колени и бережно протянул кусок хлеба. Девочка лет пяти судорожно сжалась в комок, закрыла голову худенькими ручками и зажмурилась. Она явно ждала побоев. Когда она всё же открыла глаза и увидела хлеб, то не спешила его брать. Она смотрела на горбушку с подозрением, как на жестокую ловушку.
Но мало-помалу, услышав родную русскую речь и разглядев в темноте добрые лица, дети начали оттаивать. В толпе началось робкое шевеление. Старшие стали тихонько подталкивать младших, уговаривая шепотом:
— Пойдем, пойдем, нас спасают…
Кто-то из малышей не выдержал напряжения и тихонько заплакал.
Партизаны тут же тревожно зашикали:
— Тс-с, ребятки, тихо, не шумим!
И детский плач оборвался в ту же секунду, сменившись привычной, мертвой тишиной. Дети даже не понимали, почему им нужно замолчать. Словно бы кто-то, может и ангелы-хранители, приставляли ладошки к детским ротикам, чтобы не кричали.
Партизаны медленно, стараясь не делать резких движений, выводили детей из загона. Дети шли в оцепенении, не веря, что они свободны. Некоторые со страхом оглядывались на госпиталь, на горящие окна, и тут же отворачивались, боясь, что их сейчас схватят и вернут обратно.
Партизаны спешно покидали территорию Красного Берега. Бойцы выводили спасенных детей: кто-то вел перепуганных малышей за руки, те, что постарше, бежали рядом, а самых слабых и истощенных бережно несли на руках.
Полковник фон Бернут, майор фон Шлибен и ещё двое штабных, которые не успели сбежать в суматохе ночного боя и были жестко скручены спецгруппой, тащились следом, хмуро сбившись в кучу. Бойцы не церемонились с «языками», грубо подталкивая их в спины стволами автоматов и заставляя шевелиться. Выглядели хваленые немецкие офицеры жалко: кого-то выдернули прямо из теплой постели в одной пижаме, кто-то был одет черти как, наспех накинув китель на исподнее, а фон Бернут и вовсе ковылял в одном тапке, потеряв второй при захвате.
