Я не сплю.

В смысле, я лежу на этом огромном белом диване в гостиной, смотрю в стеклянный потолок и считаю пальмовые листья. Тридцать семь, тридцать восемь. Я уже сбилась со счёта раз пять. Телефон разряжен на пятнадцать процентов. Я боюсь включать его, потому что не знаю, когда ещё смогу зарядить.

За стеной же находитсяон.

Я слышу, как он ходит по спальне. Шаги тяжёлые, размеренныекак у человека, который привык мерить комнаты шагами. Ходит, потом садится, потом снова встаётитишина.

Такая тишина, что я слышу, как волны лижут песок в ста метрах от виллы. Я слышу, как ветер шевелит листьяи моёсобственное сердце, которое стучит где-то в горле.

Я ненавижу тишину. Всегда ненавидела. Поэтому я включаю музыку, когда вхожу в пустую квартируиснимаю сторис даже по ночам, лишь бы слышать свой голос. Тишина напоминает мне о том, что я одна.

А я не хочу быть одна. Никогдая этого не хотела.

Я закрываю глаза и пытаюсь придумать план. Завтра утром я пойду на пляж, найду лодкуили хотя бы местного рыбака. Уговорю его отвезти меня на соседний остров. У меня есть деньгии очаровательнаяулыбка, которая всегда выручала меня. У меня есть миллион подписчиков, которые не дадут мне пропасть.

Но внутри что-то холодеет.

Я слышала про шторм. Мне Катеринаговорила, что«Сезон дождей, Алияна, будь осторожна». Я отмахнулась. Подумаешь, дождь. Я в Таиланде жила три года, меня дождём не напугаешь.

Но здесь не Таиланд. Здесь нет города, людейидаже интернета.

Есть только он.

Я переворачиваюсь на бок и сжимаю подушку. Она пахнет чем-то морским и... его одеколоном. Тот самый терпкий запах.Он въелся в ткань. Я вдыхаю его, и меня передёргивает.

Проходит часили два. Я не знаю. Время здесь течёт иначе. Я слышу, как он выходит из спальни, а шагиегоприближаются. Я замираю, притворяясь спящей. Зачем? Я не знаю. Просто не хочу с ним говорить. Не хочу видеть его серые глаза.

Он останавливается рядом. Я чувствую его присутствие,даже сквозь закрытые веки. Тени становятся темнее. Он стоит и смотрит на меня. Я знаю это. Я чувствую его изучающий взгляд.

— Ты не спишь, — говорит он. Голос тихий. Он неспрашивает, аутверждает.

Я молчу.

— Я знаю, что ты не спишь. У тебя дыхание сбивчивое. Когда спят, дышат ровно.

Я открываю глаза. Он стоит в трёх шагах от меня, скрестив руки на груди. Свет из спальни падает на его лицо, и я вижу, чтоон уставший. Под глазами тени, а на скулах проступилажёсткая щетина.

— Отвали, — говорю я.

Он коротко и беззлобно усмехается.

— Остроумно. Прямо как у блогеров.

— А ты, значит, знаешь, какие мы остроумные? — я сажусьи тут же поправляю волосы. Даже сейчас я думаю о том, как я выгляжу. Глупо, да?

— Знаю, — он садится в кресло напротив. Ноги широко расставлены, руки всё ещё скрещены. — Ты Алияна Арсеньева. У тебя миллион подписчиков. Ты рекламируешь люксовые отели, фитнес-чаи и пластиковые операции. Твоя жизнь всего лишьфейк. Ты не знаешь, что такое настоящая боль.

Я встаю. В груди закипает злость.

— Ты даже не знаешь меня.

— Я знаю достаточно, — он качает головой. — Я строил отели двадцать летивидел сотни таких, как ты. Вы приезжаете, снимаете красивые картинки, уезжаете. Вы не видите людей, которые работают на вас. Вы не видите грязи, которая остаётся после ваших фотосессий. Вы просто... — он ищет слово, — ... паразиты.

Я хватаю подушку и швыряю в него.

Он ловит еёодной рукой, даже не моргнув.

— Ты идиот, — шиплю я. — Ты вообще ничего не знаешь. Ты думаешь, я тут по своей воле? Ты думаешь, мне нравится улыбаться, когда я хочу плакать? Нравится снимать, когда внутри пустота? Нравится быть... быть одной?

Я замолкаю. Я слишком много сказала, позволив себе слабость. Он смотрит на меняи впервые его глаза смягчаютсявсего на секунду. Но я вижу это. Он хочет что-то сказать, но не говорит.

— Ложись спать, — тихо произносит он. — Завтра будем думать, что делать.

Он встаёт и идёт обратно в спальню. Я смотрю, как он уходит. Запах его одеколона всё ещё висит в воздухе.

Я сажусь на диван и обхватываю колени руками. Зубы стучат, но не от холода , азлостиистрахаза свою дальнейшую жизнь на этом чёртовом острове.

Я закрываю глаза и засыпаю.

Через некоторое время просыпаюсь от шума. Гром. Я подскакиваю на диване, сердце колотится. За окном виднеетсячёрная стена воды. Дождь поливает стеклянные стены, ветер воет так, что вилла дрожит. Океан вздымается и падает, как будто кто-то переворачивает его огромной ложкой.

Я смотрю на часы, семь утра.

Шторм.

— Чёрт, — шепчу я.

Встаюи босиком иду к выходу на веранду. Открываю дверь и меня обдаёт холодными брызгами. Ветер такой сильный, что я едва держусь на ногах. Океан взбешённый, тёмный, с белыми гребнями волн. Лодки нет. Конечно, нет.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь. Питер стоит на пороге спальни, опёршись плечом о косяк. Он уже одет. Смотрит на меня с каким-то странным выражением. Он до боли спокоен.

— Шторм, — говорю ядрожащим голосом.

— Да, — кивает он. — Я уже понял.

Он проходит мимо меня к небольшой подсобке в углу виллы. Я не замечала её раньше. Маленькая дверца, почти незаметная за пальмой в горшке. Он открывает её и заглядывает внутрь. Я подхожу ближе и вижу старый шкаф, полки с пыльными банками, верёвки, брезент. В углу стоиткакая-то коробка.

Он достаёт коробку, ставит на поли тут же её открывает.

Внутри находитсяспутниковый телефон. Старыйи сантенной. Такой пыльныйи с потрескавшимся корпусом.

— Ого, — вырывается у меня. — Это же... это же раритет. Он работает?

Он крутит его в руках. Нажимает кнопку. Ничего. Экран тёмный.

— Нет, он разряжен. И, скорее всего, сломана антенна. — Он ставит телефон обратно. — Но это наш шанс. Если починим, сможем вызвать помощь.

Я смотрю на телефон.

— Я хочу снять это, — говорю я. — Для контента.

Он поворачивается ко мне и смотрит так, будто я сказала, что хочу съесть его ботинки.

— Ты серьёзно? Мы заперты на острове во время шторма, у нас нет еды, нет воды, а ты хочешь снимать?

— Я блогер, — пожимаю я плечами. — Я всегда снимаю.

— Ты невыносима, — говорит он.

— А ты высокомерный придурок.

Он усмехается. На самом деле усмехается. Я вижу, как дёргается уголок его губ.

— Ладно, снимай. Только не мешай. Я попробую разобрать телефон.

Он садится на пол и начинает ковыряться в коробке с инструментами. Я достаю камеруи включаюеё. Заряд двадцать процентов. Я направляю объектив на океан, потом на ветер, потом на него.

Он сидит, сосредоточенный, с отвёрткой в руке. Прядь волос упала на лоб. Он откидывает её назад, и я ловлю этот жест на видео.

— Ты снимаешь меня? — не поднимая головы, спрашивает он.

— Да.

— Удали.

— Нет.

— Удали или я выкину твою камеру в бассейн.

Я смеюсь. Это вырывается неожиданноочень громкоиискренне. Он поднимает голову и смотрит на меня. В глазах виднеетсяудивление.

— Ты смеёшься? — спрашивает он.

— Ты смешной, — говорю я. — Ты угрожаешь мне, но у тебя в руках отвёртка и ты не можешь починить телефон.

Он отводит глазаи молчит, но я замечаю, что его плечи слегка расслабляются.

Мы сидим в тишине. Шторм бушует за стеклом, аон копается в телефоне, а я снимаю.

И где-то внутри, глубоко, я понимаю, чтоэти две недели будут адом. Но почему-то улыбаюсь.

Через час дождь чуть стихает. Я выхожу на веранду и вижу, что океан всё ещё злой, но уже не такой страшный. Ветер сбивает с ног, но я держусь за перила и смотрю на горизонт.

— Никакой лодки, — говорит Питер, выходя следом. Он стоит рядом и я чувствую его плечо в паре сантиметров от своего.

— Я вижу, — отвечаю я.

Я слышу его ровное и спокойное дыхание. Почему же я не могу быть такой же спокойной как и он? Бесит меня своим поведением.

— Я хочу есть, — вдруг говорю я.

— Я знаю.

— У нас нет еды.

— Я знаю.

— Что мы будем делать?