До Большого университета я добрался без приключений. На улицах машин было немного. К тому же сейчас время начала отпусков, количество горожан уменьшилось по сравнению с зимним периодом. Автобусы и трамваи ходили полупустые.

Я оставил машину на улице перед входом на кафедру истории. С портфелем в руке я зашагал к дверям, когда мое внимание привлек шум. Я обернулся и увидел, что возле одного из соседних зданий стоит много машин, возле которых суетятся люди. Часть людей были одеты в костюме по моде века девятнадцатого: все эти длинные пальто, плащи и котелки с тростями, а дамы в кринолинах и накидках, и в шляпах с перьями и вуалями. Признаться, меня это все заинтересовало, и я решил подойти, узнать, что это за костюмированное представление. Как оказалось, к месту действия пройти было не так уж и легко. Откуда-то появилось несколько милиционеров в форме и остановили меня.

— Дальше прохода нет, — сказал один из них.

Выглядел он усталым и изможденным, словно всю ночь вагоны с кирпичами на Сортировке разгружал.

— Позвольте полюбопытствовать, а что там происходит? — спросил я.

— Не видишь, что ли? Кино снимают, — ответил второй милиционер постарше.

В этот момент из автобуса вышел молодой мужчина в костюме и пальто. И я тут же его узнал. Вернее, конечно, не я, а мой сиамский вынужденный близнец Тень. Он узнал актера Виталия Соломина, которого видел в телефильме «Летучая мышь», где он играл одного из друзей главного героя. Тени актер Виталий Соломин очень нравился, и он вытаращился на него, как на какую-то диковинку, на время перехватив управление телом.

— А что за кино снимают? — спросил я, пытаясь заставить себя уйти.

Я бы и хотел уйти, да вот только Тень не давал. Вцепился в воображаемый пульт управления телом и наглухо заблочил мне доступ к ногам и рукам. Признаться честно, меня это напугало. Я и не знал, что он настолько силен.

— Про Шерлока Холмса фильм снимают. Читали, наверное, в детстве рассказы про частного сыщика. Англичанин один написал еще до Революции, — ответил мне милиционер.

— Это Шерлок Холмс? — спросил я, имея ввиду Соломина.

— Не похож. Холмс курить должен как сапожник.

И тут, я прозевал этот момент, рядом с Соломиным возник другой актер Василий Ливанов, известный Тени по недавнему нашумевшему в кинопрокате фильму «Ярославна, королева Франции». Он там играл одного рыцаря и запомнился всем кинозрителям в том числе и за песни, которые правда другой актер исполнял Михаил Боярский. Но теперь никаких сомнений не было у Тени. Именно Ливанов должен был сыграть знаменитого сыщика Шерлока Холмса. У него в зубах была изогнутая трубка, которую он к тому же еще и курил. Да и выглядел он сто процентным попаданием в образ Шерлока Холмса.

Всегда завораживает, когда рядом с тобой разворачиваются киносъемки. Хочется проникнуть на съемочную площадку, побродить среди актеров, заглянуть в кинокамеру и увидеть процесс глазами оператора, постоять за спиной режиссера. Почувствовать этот рабочий процесс. Удивительное это дело перевоплощение в другого человека. Тень это завораживало, а я подумал, что мне как раз все известно изнутри. Ведь это мне благодаря неизвестно чему пришлось оказаться в чужом теле и продолжить жить за прежнего хозяина, стараясь играть его роль на совершенно незнакомых мне театральных подмостках.

Я позволил Тени еще какое-то время понаблюдать за киногруппой, после чего выхватил бразды правления телом у него из-под носа. Развернулся и направился к зданию университета. Пора было делом заниматься.

На проходной сидел старый вахтер. Он сразу попросил меня предъявить или студенческий билет, или пропуск преподавателя. Так и сказал:

— А, ну-ка корочку покажь, мил человек.

Корочку то я ему показал, только совсем не ту, что он ожидал увидеть. Красная книжечка сотрудника милиции произвела волшебное впечатление. Старик вытянулся во фрунт, как новобранец, только честь мне не отдал и тут же выразил горячее согласие сотрудничать с властями. Я спросил его, где я могу найти преподавателя Веретенникова и услышал, что Христофор Евгеньевич сейчас у себя на кафедре сидят. Пары как раз кончились. Перерыв. Я узнал, как пройти на кафедру, вахтер мне объяснил, и я с ним попрощался.

Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.

— Слушаю вас внимательно, — сказал он.

Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.

— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.

— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.

— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.

Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:

— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.

Веретенников снова скривился, словно и правда увидел перед собой на столе огромного таракана.

— Почему у вас сложились такие отношения? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте.

— Яков Пантелеевич был вообще авторитарным человеком. А я посмел бросить ему вызов и участвовать в научном диспуте, который развернулся на страницах «Вестник истории». Он мне это не простил. Тема же нашего диспута целиком научная, лежит в наполеонике и вам она будет не совсем понятна и интересна.

— А чем еще увлекался покойный профессор? — спросил я.

— История была смыслом всей его жизни. История и коллекционирование. Наверное, вы уже знаете он коллекционировал фарфоровые и костяные статуэтки советской и дореволюционной эпохи. Вот собственно все что его и интересовало.

— А скажите его коллекция была ценной?

— Любая коллекция ценна, как минимум для самого коллекционера, — уклончиво ответил Веретенников.

— А все же? — настаивал я.

— Яков Пантелеевич не любил показывать и хвастаться своей коллекцией. Но по слухам несколько его изделий были очень высокой стоимости. На такие деньги можно было три «Волги» купить.

— А вы не знаете, что это за работы? — я почувствовал, что возможно появилась ниточка, которая приведет меня к преступнику.

— Поддавшись обаянию профессора, в свое время я сам много интересовался фарфором и костью, поэтому немного разбираюсь в предмете. У Якова Пантелеевича в коллекции были работы мастера Каратаева, довоенного периода. «Вий» и «Парижанка» Коростеньского фарфорового завода. Выпуск был ограниченный, а во время Великой Отечественной склад с готовой продукцией попал под бомбежку. Сохранились единичные экземпляры, поэтому они сильно дорого стоят.