Он вспомнил и то, как нес Гастона домой из собачьего питомника — толстолапый комок шерсти,

(…есть и у собак свой рай)

который грел, как маленький сопящий чайник, его грудь за отворотом куртки.

И еще он вспомнил — придержал это воспоминанье на самый конец — их единственный с Настасьей поцелуй: на собачьей площадке мотеля «Сириус». Он решил, что хочет уйти именно с этим воспоминанием. И начал закрывать глаза — надеясь, что хоть на миг увидит на обратной стороне своих век Настасьино лицо.

Но в этот момент он вдруг увидел кое-что другое — кое-кого. Черное мохнатое существо со смешно выпученными под водой глазами плыло к нему, мерно и часто загребая широченными лапами с перепонками между пальцев. И у этого существа сил явно хватало — чтобы вытащить их обоих. Макс обхватил пса за шею, и тот мгновенно потянул его вверх — стремительно, как если бы у него имелся моторчик где-то под мягким брюхом.

6

Настасья чуть помедлила, прежде чем откинуть полог белой медицинской палатки, которую накануне развернули прямо рядом с железнодорожной платформой близ Клина. Она знала, кого увидит внутри — и не чувствовала, что готова к этой встрече. Вся её жизнь пошла кувырком за минувшую неделю. И теперь, она знала, её ожидает еще один — чуть ли не самый гадкий — кувырок.

В палатке стояло четыре кровати, но только на двух из них лежали пациенты. Одну занимал отец Макса — Алексей Федорович Берестов. А вторую — вроде бы занимал её дед.

Берестов-старший спал — вероятно, под воздействием какого-то лекарства. Его одеяло было сдвинуто почти до пояса — день выдался очень жарким. И Настасья видела, что мощную грудь бывшего байкера крест-накрест пересекают бинты, удерживающие регенерирующие пластыри на швах. Макс ей сказал: его отцу повезло. Сквозное ранение оказалось неопасным: пуля Дениса Молодцова не задела жизненно важных органов.

При мысли о Молодцове Настасья перевела взгляд на другую койку — возле которой сидел на табурете Макс, поглаживая одной рукой голову своего пса. Гастон расположился на полу возле его ног: ловкий игрок в прятки, увязавшийся за своим хозяином и спасший ему жизнь. Как только Настасья вошла, пес вскинулся — но не стал подбегать к ней: понял, что она сама сейчас к нему подойдет.

— Хороший мальчик, хороший! — Настасья подтянула к койке еще один табурет, уселась на него и ласково потеребила уши ньюфа — одно из которых всё ещё оставалось слегка припухшим после схватки с собаками-людоедами.

— А со мной не хочешь поздороваться? — спросил её дедушка.

— Привет. — Настасья старалась не глядеть в его сторону. — Как самочувствие?

— Отлично! Давно уже так себя не чувствовал.

— У твоего дедушки были очень серьезные химические ожоги, — сказал Макс. — Но, по счастью, мы изыскали возможность с этой проблемой справиться.

— Понимаю. — Настасья сама расстроилась из-за того, сколько обиды прозвучало в её голосе. — Ну, и какие планы у вас… у тебя на будущее?

— Мы с Петром Сергеевичем займемся тем, чем и собирались: доработкой и внедрением его открытия. — Макс решил, вероятно, что произнеся «вас», она имела в виду не только своего деда, но и его самого.

— Понимаю, — снова сказала Настасья — но теперь уже не только с обидой, и с сарказмом. — Перед вами обоими теперь открываются такие возможности!

— Я помню наш вчерашний разговор насчет свободы и безопасности, — произнес её вроде бы дед. — И теперь понимаю: я не имел права делать из тебя узницу. Но сейчас… Я сам остался бы узником в изуродованном теле, если бы не сделал того, что сделал.

— Твой дедушка спас тебе жизнь, — прибавил Макс; он выглядел смущенным — он оба раза согласился принять план её деда.

— Он всем спас жизни — всем пассажирам Нового Китежа, — сказала Настасья. — И они теперь смогут продолжить свое путешествие — как люди-невидимки. Здорово, правда?

И, не дожидаясь ответа, она встала и направилась к выходу — хоть Гастон и наградил её непонимающим взглядом: почему она вздумала уходить и так мало его гладила?

— Настасья, подожди! — крикнул ей вслед Макс, но она уже опускала за собой полог палатки.

7

Макс подумал: название «Новый Китеж» теперь становится вдвойне оправданным. Железнодорожный состав после всех злоключений пришлось обновить чуть ли не на треть — благо, они с отцом давно держали наготове парк запасных вагонов. Однако купе, в которое вселили Настасью, оказалось в прежней части поезда. И Макс без труда отыскал его.

Он постучал, и девушка тут же открыла ему — как если бы она ждала его. Он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь — машинально отметив, что вся её нижняя часть исчиркана теперь собачьими когтями.

Некоторое время Макс и Настасья просто стояли друг против друга — не начинали разговор.

— Ты хочешь вернуться в Санкт-Петербург? — спросила, наконец, девушка.

— Не в Санкт-Петербург: мы с твоим дедушкой сошлись во мнении, что для основания «Возвращения» больше подойдет Москва. Но — да: я должен вернуться. Вряд ли я сумею возместить весь ущерб, какой уже нанес. Но что-то исправить я еще в состоянии. Теперь, когда Дениса не стало, руки у меня развязаны.

Макс подумал: развязаны, но не до такой уж степени. Именно теперь, когда он сумел бы положить конец производству капсул Берестова/Ли Ханя, он не мог этого сделать. Открытие профессора Королева требовало наличия донорского материала — чтобы вернуть к жизни всех тех, у кого открытие Максима Берестова эту жизнь отобрало. И, хотел Макс этого или нет, но свои планы по ликвидации «Перерождения» ему явно требовалось отложить на потом.

— Ты ведь знал, что он — Денис — твой сводный брат? — спросила Настасья.

— Знал. — Макс поморщился. — Он рассказал мне об этом давным-давно. Еще даже до того, как мы с ним создали «Перерождение». Но я уговорил его не говорить ни о чем нашему отцу. И Денис на много лет вывел меня из игры, угрожая раскрыть отцу правду — и поведать, что тот повинен, хоть и косвенно, в гибели мамы. А вчера папа мне заявил: оказывается, он уже обо всем этом знал! Какая нелепость!

— А твой отец? Что он собирается делать дальше?

— Он — останется здесь. Заменит Огюста Дюпена — возглавит службу безопасности Нового Китежа. А фактически — станет комендантом поезда.

— Жаль, что мне не удалось познакомиться с ним поближе. С твоим отцом — не с прежним Дюпеном.

— Думаю, у тебя еще будет такая возможность — раз вы будете путешествовать вместе.

— Это вряд ли. Я здесь не останусь.

Вот теперь Макс удивился всерьез.

— Но ведь вы с Иваром хотели остаться в Новом Китеже!

— Ты не Ивар, — сказала Настасья. — Да и сам не останешься здесь. А если ты беспокоишься о том, как бы до меня не добрались колберы, то теперь вряд ли у них появятся такие шансы. Корпорация «Перерождение» этого не допустит. Ведь так?

Макс хотел прибавить: «И твой дедушка этого не допустит». Но решил, что лучше будет промолчать. Настасья и так не могла прийти в себя после того, как узнала, какое решение принял Петр Сергеевич Королев. Потому сказал другое:

— Ну, может быть, ты еще передумаешь. Осмотришься, познакомишься с другими пассажирами. Среди них есть множество по-настоящему привлекательных людей.

— Я тебя ненавижу! — Настасья отвернулась от него, опустила лицо, обхватила себя руками за плечи. — Всегда буду ненавидеть! Будь он проклят — твой Новый Китеж. На первой же остановке я сойду. И даже не пытайся…

Она не договорила: явно побоялась, что голос выдаст её слезы. Только распахнула дверцу маленького гардероба с зеркальными дверцами и начала вынимать оттуда вешалки-плечики со своими новыми вещами и швырять их на стоявший у стены диван. Все эти обновки Макс принес Настасье нынче утром со склада на их станции-базе: он помнил её размер после посещения супермаркета в Псковской губернии.

Когда дверцы оказались под углом к нему, Макс увидел в одной из них свое отражение: будто бы — отражение восемнадцатилетнего юноши. Но только — на деле-то ему было далеко не восемнадцать лет. И он прекрасно знал, что означает такое вот — ненавижу. Оно всегда означает одно и то же: люблю без взаимности.