— Так что, дружочек, — будто издалека донесся до Макса голос Ирмы, — деяния моего фатера и его приятеля Розена — это форменный геноцид. А ты говоришь: приношу соболезнования!

Тут в двери гостиной кто-то мягко ткнулся, они распахнулись и внутрь неспешной рысцой вбежал Гастон. А следом за ним вошла Настасья, неся в руках поднос с тремя чашками, кофейником, сахарницей и сливочником.

Ирма и Макс отпрянули друг от друга, словно они были школьниками, которых застигла врасплох классная дама.

5

Настасья покосилась на них с подозрением, однако ничего не сказала. Молча она поставила поднос на кофейный столик и стала разливать кофе по чашкам. Макс тут же схватил одну и отпил глоток, чуть не обварив себе язык. А затем тяжело опустился в кресло рядом со столиком.

— Вот спасибо, бэбинька! — Ирма вернулась на диван с чашкой в руках и начала осторожно отхлебывать кофе маленькими глоточками.

— На здоровье! — Настасья добавила в свой кофе сахару и сливок, уселась во второе кресло и поставила чашку на его подлокотник. — Я ничего важного не пропустила, надеюсь? Вы сообщили Максиму Алексеевичу то, что хотели?

— Ах да, Ирма Корнеевна, вы же так и не сказали главного! — Макс повернулся к своей гостье, и только теперь осознал, что она всё это время обращалась к нему на ты, а он к ней — на вы. — Кто убил вашего отца?

— Разве я не сказала? Я его убила. Выстрелила в него из твоего Рипа ван Винкля, дружочек. А потом сбросила фатера в бассейн.

У Макса горячий кофе попал не в то горло, он закашлялся, и кашлял долго, до слез. Обеспокоенный Гастон подскочил к нему и не спускал с него карих глаз. Ирма попыталась постучать Макса по спине, но тот лишь отмахнулся, продолжая кашлять. А когда его дыхание, наконец, восстановилось, он воззрился на дочку доктора так, словно она была — Юдифь, поставившая ногу на отсеченную голову Олоферна.

— А вы это, часом, не выдумали? — спросила Настасья; всё это время она переводила пасмурный взгляд с Ирмы на Макса и обратно. — С какой радости вам было его убивать?

— Радость была, бэбинька, — сказала Ирма. — Вот уж в этом ты можешь не сомневаться. Я только что рассказала господину Петерсу, как из-за меня погибла Ада — моя самая близкая подруга. Ну, а потом со мной много чего произошло…

Она допила свой кофе и снова принялась рассказывать.

6

Ирма вот уже три года посещала Общественный госпиталь по вторникам. Но не потому, что желала навестить отца на его рабочем месте. Барышня фон Берг еженедельно бывала там в качестве пациентки: обязана была регулярно посещать психиатрическое отделение, чтобы избежать принудительной госпитализации. Отец показывал ей бумаги, подготовленные еще в 2083 году. Стоило ему дать им ход, и его дочь отправили бы в санаторий: расположенный далеко на взморье, в тихом и безлюдном месте.

У её отца имелись причины, чтобы те документы оформить. Что правда, то правда. Тогда, три года назад, душевное здоровье Ирмы фон Берг было, мягко говоря, подорвано. Через пару месяцев после того, как её подругу Аделину Розен с помпой похоронили в фамильном склепе, Ирма поняла, что должна совершить искупительное жертвоприношение. В смысле — принести в жертву саму себя. На черном рынке она без проблем приобрела капсулу Берестова/Ли Ханя. И одним дождливым вечером заперлась у себя на квартире, накачавшись водкой — чтобы не было так страшно и чтобы не передумать в последний момент. А потом сделала главное: то, ради чего, возможно, она и затеяла всё это. Ирма позвонила своему отцу на работу — как раз тогда, когда у того было время вечернего обхода. И наговорила ему на автоответчик сообщение. Оно было коротким, но всё равно далось ей нелегко: от выпитого алкоголя язык у неё едва ворочался.

— Я надеюсь, папа, что тебе и твоему лучшему другу доставит удовольствие самолично отправить меня на дно Даугавы. И я разрешаю вам загнать колберами капсулу с моим экстрактом. Они дадут вам за неё хорошие деньги.

Дочка доктора бросила трубку на рычаг и только после этого позволила себе разрыдаться. Так, плача и даже не утирая слезы, она и взялась за капсулу, которая уже лежала рядом с телефоном. Ирма заранее изучила инструкцию по её применению. И думала, что готова её использовать: осуществить вытяжку экстракта Берестова из своего собственного мозга.

Она дождалась, пока из брюха колбы вылезет толстое заостренное жало инъектора, и взмахнула блестящим сосудом, целя себе в висок. Но — то ли она переборщила с выпивкой, то ли инстинкт самосохранения оказался сильнее доводов её помрачившегося рассудка. Всё, что Ирма смогла сделать, так это сильно рассечь кожу — даже не на виске: на лбу. А для столкновения с прочной лобной костью капсула Берестова/Ли Ханя не предназначалась. Она выскользнула из руки барышни фон Берг и, ударившись об пол, разлетелась вдребезги. Однако Ирма этого уже не увидела. Пьяная в хлам и напуганная до чертиков, она отключилась, прямо сидя за столом.

Так и нашел её отец полчаса спустя: в глубоком беспамятстве откинувшуюся на спинку стула, с осколками зеркальной капсулы возле ног. Он в тот день закончил обход раньше обычного, прослушал сообщение Ирмы и помчался к ней домой.

После этого Корней Оттович и подключил к делу психиатров: отправил дочь на обследование в элитную клинику. Где врачи и констатировали, что у фройляйн фон Берг развился алкогольный психоз, и порекомендовали ей длительное пребывание в санатории. Да тут еще и сама Ирма подлила масла в огонь: поняв, что её жертвоприношение провалилось, она впала в буйство. Беспрерывно кричала, что хочет встретиться с представителями ОНН и дать показания о деятельности добрых пастырей. Грозила врачам, что засудит их всех. И не уставала повторять, что её отец — исчадие ада.

Так что — барышне светило не просто отправиться в санаторий, а еще и отправиться туда в смирительной рубашке. Но тут вмешалась мать Ирмы. Она заявила мужу: если тот упрячет их единственную дочь в психушку, она немедленно подаст на развод. А в качестве причины укажет физическую неспособность Корнелиуса фон Берга исполнять супружеские обязанности.

— Вы обе — дуры и шлюхи! — орал доктор. — И будь я проклят, если пойду у вас на поводу!

Однако потом всё-таки сдался. Скандальный развод был ему совсем не на руку. Он даже разрешил Ирме жить отдельно — в её собственной квартире. Но выдвинул условие вторничных посещений госпиталя. Там пациентке еженедельно делали инъекцию такого сильного транквилизатора, что его действия хватало на следующие семь дней.

Благодаря этому лекарству Ирма успокоилась — до такой степени, что всё свое время проводила, лежа дома в постели и с блаженной улыбкой разглядывая потолок. Она бросила работу в фармацевтической фирме, куда её когда-то устроил отец, и жила теперь только на его подачки. Она перестала с кем-либо встречаться; её больше никто не интересовал — ни друзья, ни любовники. Она бросила пить, а случалось — целыми сутками голодала, забывая поесть. Словом, теперь она уже не представляла опасности ни для себя самой, ни для окружающих (в смысле — для добрых пастырей).

Вот только — была одна вещь, о которой доктор фон Берг умудрился позабыть. Любой фармакологический препарат, даже самый сильный, после многократного применения способен вызывать привыкание организма. К нему вырабатывается толерантность, и он перестает быть эффективным. Уж конечно, врач, который делал Ирме уколы, это хорошо знал. Однако увеличивать дозы вводимого ей препарата или сажать её на другое лекарство он не стал. Может, пожалел молодую и красивую пациентку. А, возможно, просто побоялся последствий. Ведь он явно понимал, что лечение, которое он осуществляет, является принудительным и незаконным. Главный же врач, который лично присутствовал всякий раз, когда его дочери делали внутривенную инъекцию, указаний об увеличении дозы транквилизатора не давал.

И к маю 2086 года барышня фон Берг после каждой очередной инъекции ощущала только легкую сонливость. Но продолжала уходить из кабинета психиатра, покачиваясь и блаженно улыбаясь. Обычно отец отправлял её после этого домой со своим личным шофером. Однако утром 28 мая всё сложилось не по запланированной программе. Ирма заметила кое-что, когда её отец появился в кабинете психиатра. И после очередной инъекции она, удивив своего фатера, произнесла заплетающимся языком: