— Ну, так, — сказал он. — Сейчас мы поднимемся в мою квартиру, и вы с Гастоном останетесь там. А я навещу ваших бывших соседей.

— Они могут быть опасны! У одного даже есть электрошоковое устройство!

— Ну, и у меня кое-что есть… — Макс потянулся к поясу и только тут вспомнил: кобуру от ван Винкля он отдал Настасье, а сам пистолет остался в больнице.

Девушка мгновенно его поняла:

— Вы забыли свое оружие там, на столе!

— Ну, авось обойдусь!

— Да не в этом дело! Ведь пистолет зарегистрирован на ваше имя? Подумайте сами — что может с ним сделать этот фон Берг? Ваше оружие — это веское и неоспоримое доказательство!

— Ну, тогда хорошо, что патроны в нем — не летательные! — рассмеялся Макс. — Идемте!

Он привел Настасью в свою квартиру на тридцать седьмом этаже и всё ей показал: две спальни, кухню, столовую, кабинет с компьютером.

— Гостевую спальню вы можете занять! — сказал Макс девушке — и тут же подумал: она — первая гостья, которую он принимает в этом доме.

Он выдал ей одежду для переодевания: свою собственную — благо, ростом и телосложением они отличались мало. Правда, свитер был растянутым, а на застежке джинсов не хватало двух зубцов, но зато всё было чистым — свежевыстиранным. И девушка пошла в пресловутую спальню для гостей — переоблачаться. А Макс сменил больничную униформу на привычную для себя джинсовую одежду и вышел в прихожую, держа наготове новую бандану для Гастона. Пес вальяжно развалился на полу за дверью его спальни.

— Охраняй Настасью, она теперь наш друг! — Макс повязал платок ему на шею, потрепал ньюфа по загривку и крикнул: — Настасья, я ухожу!

Никто ему не ответил, и он осторожно приоткрыл дверь гостевой спальни. Девушка лежала на не разобранной кровати — прямо поверх покрывала. И по её мерному дыханию Макс понял: она спит беспробудным сном. На ней оставалось всё то, в чем она пришла — кроме окровавленной ветровки, которую она сняла в прихожей. А на прикроватной тумбочке лежала отстегнутая от её пояса пистолетная кобура с капсулой Берестова/Ли Ханя.

3

Макс хотел поскорее попасть на другой берег Даугавы — к дому Настасьи. И выбрал дорогу, которой не ездил давным-давно: через мост Европейского союза.

Не он один избегал моста ЕС. Тот пользовался в городе настолько дурной славой, что все гиды загодя предупреждали немногочисленных туристов, прибывающих в Ригу: мост входит в негласную сферу деятельности опасной экстремистской организации. Так что по мосту ЕС желательно не проезжать. А если уж придется, то ни в коем случае нельзя на нем останавливаться и выходить из машины. И Боже упаси проходить по нему пешком!

Работники турфирм, правда, забывали сказать приезжим, что руководство Балтийского Союза вот уже в течение трех лет категорически отрицает сам факт существования этой самой экстремисткой организации. И заверяет всех, что добрые пастыри — это только городская легенда, страшилка для чересчур легковерных горожан. Хотя корпорация «Перерождение» уже сто раз называла эти высказывания лживыми. А год назад пообещала, что добьется аннулирования регистрации Устава Балтсоюза в ОНН, если будет доказан факт геноцида на его территории граждан, подвергшихся экстракции. Что означало бы: Балтсоюз де-юре перестанет существовать.

Потому-то любой свидетель, видевший воочию, что добрые пастыри творят, становился для них смертельной угрозой. Пастыри ясно понимали, что балтийский президент без колебаний отправит их самих на принудительную экстракцию, если возникнет дилемма: существование Союза или их существование. И достаточно было произнести два слова на немецком: gute Hirten, чтобы горожане пускались бежать, очертя голову и чуть ли не зажмурив глаза. Именно это и помогло Настасье и её жениху сбежать от алчных соседей, готовых продать их колберам. Но — Ивару Озолсу проку от этого оказалось мало. А сама Настасья могла считаться просто счастливицей, что ускользнула у пастырей буквально из-под носа.

На мосту было мало транспорта — как всегда. И Макс ехал медленно, пытаясь определить, где именно этой ночью погиб Ивар. Тела его, конечно, он уже не увидел: городские власти ревностно заботились о том, чтобы на мосту ЕС никто не обнаружил безликих мертвецов. Ибо это могло послужить косвенным подтверждением ночных деяний пастырей.

И, скорее всего, те, кто забрал тело Ивара, приняли его за одного из жертвенных агнцев. Работники морга могли решить, что он свалился с пешеходной дорожки, по которой пастыри гнали свое стадо, после чего истек кровью и умер. Уж конечно, они не стали проводить сложные и дорогостоящие анализы, чтобы выяснить, как была произведена экстракция мозга покойного: прижизненно или посмертно. Им плевать было, что там думала ОНН о дискриминации безликих. Для всех остальных — для нормальных людей — они были просто мусором, бесполезным балластом. А уж те, кто уверовал в байки пастырей, и вовсе испытывали в отношении безликих патологический страх. Психиатры в Балтсоюзе даже придумали новый термин: апрозопофобия — боязнь безликих, образовав его от греческого слова απρόσωπο[5].

Макс подумал: надо ему было примкнуть к добрым пастырям, когда его приглашали. Тогда у него возник бы шанс собрать улики против них. Однако — это означало бы оказаться в кругу людей, одна мысль о которых внушала ему отвращение. Не готов он был к таким подвигам — больше не готов. Да и поздно было теперь об этом сожалеть.

Он проехал уже три четверти моста, когда увидел то, что искал: арматурный прут с железной бочкой под ним и засохшими следами крови на асфальте. Кровь даже не потрудились смыть; да и не были диковиной подобные следы на тротуарах Риги. Макс будто воочию увидел, как работники морга, каждое утро проводившие рейды по улицам города, проезжают по мосту на своем грузовике — очень сильно напоминающем пожарную машину. Он видел этот грузовик не раз, и хорошо представлял, как по выдвижной лестнице бойцы похоронной команды подбираются к мертвому Ивару, как отцепляют его от арматурного прута и как бросают к десяткам таких же безликих тел, сваленных в кузове.

У Макса потемнело в глазах, и он уже думал: придется останавливаться. И это значило бы: стать мишенью для прислужников фон Берга. Они и так могли получить наводку на его машину, менять которую у Макса просто не было времени. Но, по счастью, его быстро отпустило. И он выехал на противоположный берег Даугавы, гадая, как выглядел бы сейчас мост ЕС, если бы три года назад не приключилась та история — с дочкой спикера Балтийского Сената.

Макс неспроста уклонился от изложения подробностей, когда Настасья расспрашивала его о добрых пастырях. Не пристало излагать такие детали юной девушке. Макса и самого-то покоробило, когда он их узнал: получил доступ к отчету следователей «Перерождения», которые прибыли в Ригу сразу после инцидента и целиком восстановили последовательность событий.

Дело было так.

4

Жили-были в городе Риге две подружки: одна — Ирма фон Берг — была дочкой Корнея Оттовича, главврача одного из лучших столичных госпиталей; другая — Аделина Розен — приходилась дочерью тому самому спикеру Сената. Девушки жили — не тужили: веселились без удержу и ни в каких развлечениях себе не отказывали. Как относились к этому их отцы — Бог весть; девицам явно не было до этого дела. Что их волновало — так это скудость возможностей (по их мнению) испытать по-настоящему острые ощущения. И у двух барышень возник план, которому суждено было завершиться катастрофой.

Идею подала Ирма — которая нередко бывала у отца на работе и сталкивалась с его особыми пациентами. Среди которых, между прочим, попадались молодые мужчины, весьма и весьма солидно оснащенные. Следователи «Перерождения» выяснили потом, что дочка главврача еженедельно проводила свой собственный осмотр всех безликих мужского пола, поступавших в госпиталь: выводила их в душевое отделение и там раздевала донага. Осмотром, впрочем, дело поначалу и ограничивалось. Ирма не могла позволить себе никаких шалостей там, где в любую минуту могли объявиться подчиненные её отца. Ей нужно было получить свободу действий. И однажды такая возможность ей представилась.