— Если она такая ценная, откуда она у тебя?

Дед Чжоу тяжело вздохнул.

— Может, однажды узнаешь. А может, нет. Это не так важно. У тебя ужасные начальные условия, Мин Хао, но даже ты можешь попытаться стать бессмертным. Если решишь идти этим путём, жемчужина может оказаться полезной. Если нет — просто храни её, а потом передай тому, кому пожелаешь добра. Считай это частью нашего уговора.

Я прищурился.

— Согласно уговору, я должен заботиться о тебе, а не о жемчужине. Переписывать контракт задним числом я не позволю.

Старик усмехнулся. На мгновение в его лице появилось что-то почти прежнее.

— Ладно. Тогда расскажу правду.

— О, наконец-то.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В прошлом я был бессмертным. Сильнейшим среди бессмертных этого мира. Когда я попытался прорваться в высший мир, Дао помешало мне. Моя культивация была разрушена, силы покинули тело, и всё, что осталось от прежней жизни, — это жемчужина.

Он указал на неё дрожащим пальцем.

— Для меня она теперь бесполезна. Но выбросить я её не могу. Это подарок моей жены.

Я выслушал его очень внимательно. Потом молча подошёл к шкафу, где мы хранили травы.

— Что ты делаешь? — спросил дед Чжоу.

— Ищу.

— Что именно?

— Лечебные травы. Похоже, у тебя с головой совсем плохо.

— Ой, да ну тебя, — пробурчал он. — Можешь не верить. Просто дай слово, что сохранишь жемчужину, и, если будет возможность, пронесешь ее в высший мир.

Я ещё раз посмотрел на неё. Часть меня считала, что старик под конец жизни окончательно спятил. Другая часть, более осторожная, напоминала: в этом мире слишком много странного, чтобы сразу выбрасывать подобные слова.

— Ладно, — сказал я. — Постараюсь сохранить. Но если мне действительно понадобятся деньги, я её продам.

Дед Чжоу усмехнулся.

— Живи сначала достаточно долго, чтобы у тебя появились такие проблемы.

После этого он лёг спать.

Я вернулся к крыше.

Утром дед Чжоу уже не проснулся.

Я долго сидел рядом с его телом. Смотрел на впалые щёки, на посеревшие губы, на руки, которые наконец перестали дрожать. В хижине было тихо. Слишком тихо. Будто вместе со стариком из неё ушло что-то незаметное, но важное, и теперь стены стали дальше, воздух холоднее, а огонь в очаге слабее.

Похоронить его я решил как положено. Насколько это вообще было возможно для нищего мальчишки в забытой деревне.

Сам сколотил грубый ящик из старых досок. Купил у лавочника немного благовоний, отдав почти всё, что удалось выручить за травы. Выбрал место на южном склоне, где весной раньше всего пробивалась трава, и выкопал могилу.

Земля оказалась тяжёлой и каменистой, будто даже после смерти этот мир не хотел дать человеку покоя. Когда я закончил, ладони были сбиты в кровь, поясницу ломило так, что перед глазами темнело. Но я всё равно стоял над могилой до заката.

По местным обычаям следовало поклониться. Честно говоря, во всю эту даосскую муть я не верил ни в прошлой жизни, ни в этой. Если в этом мире и было Дао, оно могло катиться к чёрту. И уж точно не дождалось бы от меня смирения.

Я посмотрел на свежую землю и хмыкнул.

— Старик, ты ведь переживал, что я брошу твой труп в канаву, потому что похороны не входили в уговор.

Ветер пошевелил траву у склона.

— Жемчужину я постараюсь сохранить. На этом мой долг оплачен.

Я помолчал, потом всё-таки добавил:

— Спасибо.

После этого вернулся в хижину.

И впервые по-настоящему понял, что теперь мне не к кому обернуться.

Оставаться в Ляньси я не хотел. Слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Сирота без семьи, земли и покровителя здесь редко становится уважаемым человеком. Обычно он становится чужим слугой, дешёвой рабочей силой, удобной мишенью для деревенских задир или, в лучшем случае, мужем для вдовы, которой нужен не человек, а пара рук.

Можно было уйти в город. Некоторые так и советовали, когда вообще считали нужным давать советы. Мол, у мальчишки ноги целы, руки на месте — не пропадёт.

Я на такое только усмехался.

Не пропадёт? Интересно, кто им рассказал эту чушь?

Город в этом мире не был местом, где начинаются возможности. Город был местом, где быстро заканчивается наивность. Там тебя обвесят на рынке, обдерут в трактире, обкрадут в переулке, продадут за долги, если найдут повод. А повод, уж будьте уверены, найдут.

Я слишком много слышал от торговцев, охотников и случайных попутчиков, чтобы питать иллюзии. Дороги полны разбойников. Люди — жадности. Власть — высокомерия. Жизнь простого смертного стоит ровно столько, сколько он может отстоять сам.

А я, как ни печально, не унаследовал от деда Чжоу никаких скрытых боевых искусств. Мечом тоже владеть не умел. Трудно научиться, когда тебя некому учить, а всё время уходит на то, чтобы не умереть от голода.

Значит, уходить наугад было нельзя.

И тогда я снова вспомнил о бессмертных.

Не как ребёнок, который бегает по горе в поисках мёртвого зверя, а как человек, у которого осталось слишком мало разумных вариантов.

Долгое время я и в бессмертных толком не верил. Да, мир был другим. Да, здесь ходили слухи о сектах, духовных зверях, небесных сокровищах и людях, способных одним взмахом рукава двигать облака. Но слухи остаются слухами. В моём прошлом мире люди тоже охотно верили в гороскопы, гадания и прочую красивую чушь, а за многими чудесами обнаруживалась жадность, глупость или очень предприимчивый шарлатан.

К рассказам о культивации я относился примерно так же.

До первой ночи после смерти деда Чжоу.

Я вышел во двор по нужде. Мороз был злой, небо — чистое, тишина стояла такая, будто весь мир на время умер. Я уже собирался вернуться в хижину, когда увидел свет.

Не вспышку. Не молнию. Тонкую голубоватую линию, скользнувшую над склоном Цилиньшань.

В этом свете стояла женщина.

Она летела на мече.

Невероятно красивая, в длинных одеждах, с развевающимися рукавами, она стояла на клинке так естественно, будто земля всегда была всего лишь необязательной привычкой. Под мечом дрожал тусклый свет. Ветер рвал ткань, волосы струились за спиной, и весь этот образ был настолько невозможным, что я несколько мгновений даже не мог вдохнуть.

Местные красавицы рядом с ней показались бы плохо вымытыми девчонками с рынка. Да что там местные — даже самые красивые женщины из моего прошлого мира рядом с ней потеряли бы большую часть своего блеска.

Меч свистнул в ночи, поднялся выше, и через несколько вдохов женщина исчезла за гребнем горы.

Я ещё долго стоял во дворе, задрав голову.

Потом медленно выдохнул и сказал в пустоту:

— Ну вот теперь попробуй не поверить.

После такого относиться к историям о бессмертных как к деревенским сказкам стало сложно.

Нет, я не превратился в восторженного дурака. Но один вывод сделал сразу: если в этом мире существуют люди, способные летать на мечах, нарушать законы природы и плевать на то, что для обычного человека является пределом, значит, здесь есть путь, который уводит достаточно далеко от обычной человеческой участи.

А обычная человеческая участь мне не нравилась. Совсем.

Потому что в конце любого человеческого пути стоит смерть. Я уже умер однажды и не нашёл в этом ничего приятного.

Значит, я больше не хотел умирать.

А если не хочешь умирать в мире, где ходят байки о бессмертных, живущих тысячи лет, выбор у тебя, по сути, один: стать одним из них.

Звучало безумно. С тем же успехом деревенский мальчишка мог решить, что однажды станет императором. Но император хотя бы зависит от людей. Путь бессмертного, если верить слухам, зависел ещё и от Неба.

На Небо мне было плевать. Но я понимал: за красивыми словами вроде судьбы и Дао наверняка скрываются куда более простые вещи. Талант. Ресурсы. Учителя. Везение.

С последним у меня всегда были сложные отношения.

Я не раз доставал жемчужину деда Чжоу и смотрел на неё с мыслью: а вдруг? Пытался согреть в ладони, звал какие-то тайные силы, даже пару раз, чувствуя себя полным идиотом, пробовал обращаться к ней вслух.