Книга содержит сцены употребления алкоголя и табака.

© Издательство «Четыре», 2026

Москвич. Окончил МИФИ.

Работал в Институте атомной энергии имени И. В. Курчатова.

Позднее оставил физику и посвятил себя изобразительному искусству.

Вступил в Московский союз художников (МСХ) как иконописец. За работы по росписи храмов награждён орденами Русской православной Церкви – преподобного Сергия Радонежского (III степени) и преподобного Андрея Рублёва.

В 2017 году принят в Союз писателей России (МГО).

Присвоено звание «Заслуженный писатель МГО Союза писателей России» и вручена медаль МГО СПР «За мастерство и подвижничество во благо русской литературы» (2020).

Жизнь изменчива. Случаются времена, когда мир рушится, и, чтобы не погибнуть под обломками, человеку необходимо отыскать выход сообразно силам, иными словами – разобраться в самом себе.

В такие дни опыт одиночества бывает полезней мудрых книг и отеческих наставлений. Не помню, когда и по какой житейской надобности мне пришла в голову мысль отправиться в путешествие по российской глубинке, чтобы вдали от городских благ один на один побеседовать с Богом.

Мысль о путешествии показалась мне кощунственной: «Добровольно вычеркнуть себя из водоворота событий и человеческого общения – не одичаю ли?» Но чем больше я сомневался и откладывал отъезд, тем настойчивей дерзкая задумка путала мой привычный распорядок дня и понуждала к действию.

От деда Порфирия Игнатовича сохранилась географическая карта Поволжья, выпущенная московским Товариществом скоропечатни «А. А. Левинсон» в 1902 году. Отпечатанная на плотной глянцевой бумаге, она раскладывалась до внушительного, почти двухметрового размера и имела поверх собственно картографических обозначений множество миниатюр с изображением приволжских городов и главных пристаней судоходства.

Помню оторопь родителей, когда вместо беготни с друзьями во дворе я добровольно подметал пол и, расстелив на паркете дедов антиквариат, часами «водил» по Волге крохотные бумажные кораблики. Позже, когда пришло время осмыслить первые житейские разочарования, подсказкой мне стала драматургия Александра Островского. Я зачастил в Малый театр, а после спектакля непременно извлекал из кладовки Левинсона и картографировал события, отразившиеся в «Зеркале русской души».

Мысль о путешествии вновь распахнула передо мной волжскую пойму. В воображении московита вновь засеребрилась великая русская река, по которой за тридцать прожитых лет не случилось ни плыть, ни ходить берегом. Припомнилось детство, крохотные бумажные кораблики, юношеские поиски вымышленных приволжских городов…

Определяя маршрут по театральным воспоминаниям юности, я обратил внимание на девственный правобережный участок между Костромой и Кинешмой. Выкрашенный яркой полиграфической зеленью, он казался идеальным маршрутом для небольшого романтического путешествия. Мог ли я знать, что милое картографическое пятно уже на второй день путешествия «ляжет под ноги» непроходимым урочищем, а выбор маршрута по правому берегу пошатнёт не только успех задуманного перехода, но и саму жизнь незадачливого туриста?..

Ранним октябрьским утром поезд Москва – Кострома, попыхивая дымком и подрагивая вагонными сочленениями, остановился под внушительным транспарантом: «Добро пожаловать в город Кострому!».

Миновав архитектурный конструктивизм костромского вокзала, я вышел на площадь и в смущении сердца остановился.

Вековые торговые ряды, купеческие разъезды и вертлявые, стоптанные переулки предстали передо мной как декорации к нескончаемой пьесе Александра Николаевича Островского «Жизнь». Вот драматург, он же главный герой, присел на парапет костромской пристани и через Волгу глядит на Ипатьевский монастырь, будто сквозь стены Троицкого собора любуется дивными фресками изографа Гурия Никитина. А вот Александр Николаевич, ловко орудуя тростью, переходит по дощечке знатную городскую лужу. «Экая лепота!» – говорит он, глядя под ноги и попыхивая трубкой.

– Чудак, ну, чудак! – хохочут посадские люди.

– А то нет! – вторит им Митька юродивый. – Лужу-то дождик из неба сделал!

…До позднего вечера бродил я по костромским закоулкам в сердечном упоении русской чистотой и святостью. Заночевал в дешёвой гостинице на дальних улицах. Наутро вышел из города и, как трубадур, глядя только вперёд, направился из Костромской области в Ивановскую.

Плотный перечень услуг городского сервиса скрывает от нас щедрую доброту окружающего мира! Только выпорхнув из мегаполиса и выдавив из души рабский страх горожанина перед одиночеством тела, мы обретаем то, о чём Бог давным-давно позаботился. Пульсирующая плавь звёздного неба или пьянящий аромат свежескошенного сена дарят человеку вдохновенную радость. В такие минуты душа распрямляется, дыхание становится ровным и спокойным. Это не пережить, воображая вечерами на кухне ту или иную литературу. В плотном пространстве «натурального» Бога надо оказаться и хотя бы немного пожить, соскребая с тела родимые пятна городского благополучия.

Весь первый день, обходя плотную лесную чащу, я шёл полем, в километре от воды. Октябрь в Поволжье умеренно тёплый, однако к ночи температура заметно падает. Ни палатки, ни спальника у меня с собой не было – зачем брать лишнее, если картография сулит непрерывное удовольствие?..

Когда стемнело, я зарылся в душистый стог сена и уснул, разглядывая звёзды. Ближе к полуночи проснулся от холода и, ощутив горячее дыхание подопревшего стога, принялся ворошить сено. Вдруг, вскрикнув от боли, отдёрнул руку. Мои пальцы плавились, будто побывали в жаровне! Применив известное народное средство к обожжённому участку кожи, я выровнял теплоотдачу и, довольный своим открытием, – вот почему самовозгораются по осени стога! – крепко уснул до утра.

«Не пора ли отведать волжской водицы?» – подумал я, свернул с просёлка (между мной и Волгой «зеленел» всего-то один картографический километр!) и вскоре ощутил всю глубину мистификации скоропечатника Левинсона! «Лучше один раз увидеть, чем…» – повторял я, вырубая туристическим топориком проход в древесном урочище национального приволжского «лесопарка».

К Волге подобрался уже по темноте и, как комар, попавший в плотную паутину обстоятельств, понял: вернуться в поле и заночевать в тёплом самовозгорающемся стожке шансов у меня нет.

Облюбовав бугорок, округ которого чаща обрывалась прямо в Волгу, я расположился на ночлег. По форме бугорок напоминал полуостров Крым. Где-то в районе Симферополя я развёл костёр и стал кашеварить.

Ночь наступила внезапно. Смолкло всё! В абсолютной тишине я слышал только собственное дыхание и гулкое потрескивание разгорающегося хвороста. Холодок скользнул по позвоночнику. Я поглядел на часы. Они болтались на запястье, напоминая о далёких правилах жизни, к которым однажды придётся вернуться.

На часах было без двух минут полночь.

Ровно через две минуты лес проснулся! В едином порыве тронулись с места сотни организмов. Горящие светляки глаз – кому они принадлежат: волку, медведю или зайцу? – заметались вокруг, убеждая в том, что я присутствую на собственной тризне.

Стараясь не смотреть по сторонам, я стал шуметь и подбрасывать сухие ветки в костёр. Когда огонь разгорелся до пугающей величины, в голову пришла отличная идея: написать письмо домой, чтобы хоть как-то скоротать время до рассвета…