— Я и не рассчитывал так дёшево отделаться.

Я вскинула бровь.

— Прогресс. Раньше ты всё покупал.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка даже. Тень.

— Я начинаю подозревать, что это неработающая модель.

— Добро пожаловать в мир очевидного.

Он встал, и в этот момент я заметила, что у него дрожат пальцы. Не сильно. Едва-едва. И вот это добило меня сильнее всего. Потому что Демид Морозов никогда не дрожал. Ни на публике, ни дома, ни в самые чёрные дни бизнеса. Значит, ему и правда страшно.

Я не успела отступить. Он шагнул ближе, очень осторожно, будто имел дело не с женой, а с миной замедленного действия.

— Алиса, — сказал он тихо. — Я правда идиот.

— Знаю.

— Большой.

— Огромный.

— Но я приехал.

— Это я тоже вижу.

Мы стояли под дождём почти вплотную. Я чувствовала его тепло сквозь мокрую ткань, слышала, как он дышит, и с ужасом понимала: если он сейчас меня обнимет, я не уверена, что оттолкну. А это уже пахло не силой, а бедой.

И, конечно, именно в этот момент из окна высунулась мама и гаркнула:

— Если вы там закончили с мыльной оперой, идите жрать борщ! У меня сметана стынет!

Я расхохоталась так внезапно, что согнулась пополам. Демид тоже выдохнул что-то похожее на смех. И эта нелепая, почти деревенская, совершенно не глянцевая сцена почему-то сделала больше, чем любые его цветы, машины и серьги для левых женщин.

Потому что в ней не было лоска.

В ней были мы. Мокрые, злые, живые и всё ещё не до конца потерянные.

Глава 10

Глава 10

Демид

Если бы кто-то из моих партнёров увидел меня в тот вечер на кухне у тёщи, в футболке её бывшего мужа и в спортивных штанах с вытянутыми коленями, они либо начали бы меня больше уважать, либо срочно переписали бы устав компании. Я выглядел не как владелец строительной империи, а как человек, которого жизнь за плохое поведение понизила до уровня «родственник из Тамбова, застрявший на даче». И, что поразительно, в этом было что-то почти очищающее.

Тёща — женщина, которую я всегда побаивался сильнее, чем большинство чиновников, — поставила передо мной тарелку борща и посмотрела так, будто лично решала, достоин ли я сметаны.

— Ешьте, Демид Аркадьевич, — сказала она. — На голодный желудок вину не переваривают.

Я кивнул. Возражать ей было бесполезно. Во-первых, она всегда попадала в цель. Во-вторых, это был её дом, а в чужом доме мужчина либо уважает хозяйку, либо уходит. Уйти я не собирался.

Алиса сидела напротив. Волосы чуть влажные после дождя, свитер домашний, глаза усталые. Без макияжа она казалась моложе и почему-то ещё опаснее для меня. Глянцевую красоту можно обожать. Настоящую — только любить или бояться. Иногда одновременно.

Мы ели молча. Я действительно был голоден, но дело было не только в этом. Домашняя еда в доме её матери ударила по мне странным чувством. Я вдруг понял, как давно не ел просто еду. Не ресторанную конструкцию на тарелке, не безупречный ужин, составленный поваром по таблице калорий и настроений, а нормальную человеческую еду, в которую кто-то вложил не меню, а жизнь. Удивительное унижение для мужчины моего класса — обнаружить, что счастье иногда пахнет укропом.

После ужина тёща ушла наверх, намеренно оставив нас на кухне одних. Это был жест милосердия и угрозы одновременно. Мол, разбирайтесь сами, дети. Но если кто-то из вас снова начнёт вести себя как идиот, я спущусь с лестницы и помогу.

Я смотрел на Алису. Она крутила в руках чашку, не поднимая глаз. Ждала. И, возможно, это было самое трудное — начать без привычной опоры на силу.

— Я говорил тебе отвратительные вещи, — сказал я. — И не только тогда, когда ты уехала. Вообще. Последние годы я часто говорил с тобой так, будто ты обязана быть удобной. Будто твоё существование рядом со мной — это приложение к моему комфорту. Я этого тогда не замечал. Сейчас вижу.

Она медленно подняла взгляд.

— И что? Мне теперь аплодировать за твоё прозрение?

— Нет. Я не за аплодисментами приехал.

— Тогда зачем?

Вот он, снова этот вопрос. Зачем. В отличие от большинства мужчин, у меня всегда хорошо получалось отвечать на вопрос «как». Как решить. Как купить. Как построить. Как продавить. Как обойти. А вот с «зачем» было хуже. Потому что «зачем» требует честности, а честность не очень совместима с самолюбием.

— Потому что я не хочу тебя терять, — сказал я.

Она дёрнулась. Неуловимо. Как будто её коснулось что-то слишком горячее.

— Поздно.

— Возможно.

— Возможно? — Она горько усмехнулась. — Ты изменил мне, Демид. Не забыл день рождения. Не перепутал размер платья. Не задержался на совещании. Ты жил двойной жизнью и врал мне. Какое здесь вообще «возможно»?

Я кивнул. Всё так. Без скидок.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — тихо сказала она. — Ты не знаешь, каково это — смотреть на человека, которого любишь, и думать: сейчас он меня обнимет, а у него на коже может быть чужой запах. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя старой мебелью в собственном доме. Ты не знаешь, каково это — спрашивать себя, в какой момент ты стала недостаточной.

Каждое слово било точно. Я не защищался. Потому что впервые понимал: если сейчас начну объяснять, рационализировать, разводить руками и рассказывать о стрессе, кризисе, усталости и мужской тупости, я всё убью окончательно.

— Я не знаю, — сказал я. — Но я вижу, что это сделал я.

Она отвернулась. Я видел, как напряглась её шея, как дрогнули пальцы на чашке. Алиса была из тех женщин, которые плачут редко и ненавидят это как форму капитуляции. Поэтому, когда она замолчала, я понял: сейчас в ней идёт бой.

— Я не умею красиво каяться, — продолжил я. — У меня вообще с чувствами всё отвратительно устроено. Я привык решать, а не признавать. Но если говорить честно: я завёл эту связь не потому, что ты стала хуже. Не потому, что дома было мало. Не потому, что мне чего-то не хватало в тебе. А потому, что я сам оказался слабее и глупее, чем думал. Мне было проще уйти в примитив, чем разбираться с тем, почему я отдалился от собственной жизни.

Она смотрела уже на меня. Долго. Изучающе. Так смотрят не на мужа — на улик.

— То есть это не моя вина?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— И даже мои джинсы не разрушили цивилизацию?

Я неожиданно усмехнулся.

— Джинсы вообще были лучшей частью того утра. Я просто неудачно выбрал, к чему придраться.

— Как великодушно с твоей стороны признать, что мои ноги всё ещё имеют право на существование.

— Алиса.

— Что?

— Я скучал по твоему яду.

Она закатила глаза, но уголок её губ всё-таки дрогнул. И именно в этот момент я понял: не всё потеряно. Ещё не прощение. Даже не примирение. Но хотя бы не пустота.

Позже, когда мы вышли на крыльцо подышать, дождь уже стих. Воздух был ледяной, прозрачный. Я смотрел на тёмный сад и чувствовал странное спокойствие. Как будто, впервые за долгое время, перестал лгать хотя бы самому себе.

— Если я вернусь, — сказала Алиса, стоя рядом, — это не будет означать, что всё прошло. Понял?

— Понял.

— Я не обещаю тебе ничего. Ни доверия сразу. Ни нормальной жены. Ни того, что через неделю не пошлю тебя в ад.

— Справедливо.

— И если я захочу работать, ты не скажешь ни слова.

Я повернулся к ней.

— Что?

— Я хочу вернуться в профессию. Учиться, подтягивать программы, работать архитектором. Не сейчас, может, не завтра. Но хочу. И если ты снова откроешь рот про то, что мне и так всё обеспечено, я закрою тебе его сковородкой.

Я смотрел на неё и почему-то чувствовал не сопротивление, а уважение. Раньше я бы действительно начал спорить. Сказал бы, что у неё дети, дом, всё есть, зачем этот каприз. Сейчас же вдруг увидел главное: ей нужен не заработок. Ей нужна она сама.

— Не скажу, — ответил я.

— Правда?

— Правда.

— Даже не будешь изображать патриархальную падучую?