— Большинство? — эхом переспросила я. — Какой обнадёживающий у тебя опыт, Демид.

Он провёл ладонью по лицу. Будто устал. Будто это ему тяжело. Какое мужество.

— Я не хотел делать тебе больно.

И тут меня переклинило.

— Не хотел? — переспросила я почти шёпотом. — Ты сейчас серьёзно? Ты трахал другую женщину, врал мне в лицо, приходил в наш дом с её запахом, покупал ей украшения, а теперь сидишь и говоришь, что не хотел делать больно?

Он шагнул ко мне, но я отступила.

— Не подходи.

— Алиса...

— Не смей. Не сейчас. Не после всего этого.

Грудь сводило так, будто в неё засунули раскалённый лом. Я вдруг очень отчётливо поняла: если останусь в этой комнате ещё хоть пять минут, я либо разобью о его голову лампу, либо упаду на колени и разрыдаюсь. А унижаться при нём я не хотела. Ни за что.

— Знаешь что, — сказала я тихо. — Ты ошибся только в одном. Я действительно привыкла. Но не к роскоши. К себе рядом с тобой. И вот от этой привычки мне теперь надо лечиться.

Я взяла подушку, первое попавшееся одеяло и вышла из спальни, не оглядываясь.

Если он что-то и сказал мне вслед, я не услышала.

У меня в ушах уже шумело другое.

Начало конца.

Глава 6

Глава 6

Демид

Есть решения, которые кажутся разумными до тех пор, пока ты не произносишь их вслух. В голове они сухие, логичные, почти благородные. Разъехаться. Не мучить друг друга. Обеспечить детей. Оставить ей дом. Вести себя цивилизованно. Всё по-взрослому, без истерик, скандалов и попыток вынести друг другу мозг ложкой.

А потом ты говоришь это женщине, которую когда-то целовал в затылок, пока она кормила младенца и засыпала сидя, и вдруг понимаешь: никакая это не зрелость. Это трусость в дорогой упаковке.

Когда Алиса вышла из спальни с подушкой в руках, я остался стоять посреди комнаты, как человек, которому только что без слов объяснили его реальную стоимость. Ниже плинтуса. С учётом дизайнерской отделки — очень дорого, но по сути всё равно ниже.

Я не пошёл за ней. И до сих пор не знаю, что тогда остановило сильнее — гордость или страх. Гордость говорила: дай ей остыть. Страх шептал: если сейчас дотронешься, она либо оттолкнёт, либо заплачет. И то и другое я в тот момент мог не выдержать.

Ночь я провёл в кабинете. Не спал. Пил воду. Смотрел в окна. Раз за разом перечитывал переписку с Ларисой и испытывал то состояние, которое обычно посещает мужчин только в одном случае — когда очень хочется вернуться во времени и оторвать себе руку до того, как ты ею написал какую-нибудь чудовищную глупость.

Утром Алиса уехала.

Без сцен. Без чемоданов в холле. Без демонстративных хлопков дверью. Она просто спустилась вниз в джинсах, свитере и с ключами от машины. Я в этот момент как раз выходил из кабинета после двухчасового разговора с Лондоном и выглядел, думаю, не лучше старого банкомата: снаружи дорогой корпус, внутри гул и перегрев.

— Ты куда? — спросил я.

— К маме, — ответила она.

— С детьми?

— Нет. Останутся здесь.

Тут подал голос Гриша, спустившийся со второго этажа с Борей на руках и лицом маленького человека, который заранее не одобряет решения взрослых.

— Мам, ты надолго?

Алиса присела перед ним, пригладила волосы, улыбнулась так нежно, что у меня сжалось всё внутри.

— На несколько дней, зайчик. Бабушке надо помочь.

— А папа будет хороший?

Вопрос повис в воздухе как приговор.

Алиса бросила на меня короткий взгляд.

— Папа постарается.

И ушла.

Я стоял в холле с ощущением, будто дом внезапно потерял центр тяжести. Странная вещь: особняк остался на месте, картины висели, охрана несла службу, кофе варился, дети были дома, а чувство было такое, будто вынесли что-то несущие. Как колонну из-под крыши.

Первые сутки без Алисы прошли под лозунгом «как именно я дожил до сорока и не умер, если всё это делала она». Оказалось, дети — не просто милые создания, которых можно иногда целовать в макушку перед сном. Они ещё едят, спорят, кашляют, теряют носки, хотят разный мультик в одно и то же время, задают вопросы, на которые нет правильного ответа, и почему-то категорически не желают обсуждать свои чувства в формате делового брифинга.

Лиза с утра заявила, что кашу она не будет, потому что мама делает лучше. Гриша потребовал, чтобы кот ел с ним за столом, потому что «Боря тоже член семьи, а не налоговая». Я даже не стал уточнять, откуда у трёхлетки такие формулировки. К обеду няня смотрела на меня с профессиональной жалостью. К вечеру я понял, что переговоры с чиновниками и инвесторами — это курорт. Настоящий управленческий ад начинается там, где пятилетняя дочь спокойно сообщает тебе: «Папа, ты не умеешь заплетать косы, но я пока потерплю».

Лариса звонила восемь раз. На девятый я ответил.

— Что.

— Ничего себе, какой тон, — протянула она. — Я думала, ты уже соскучился.

— Нет.

— А я да. И вообще, мы увидимся на корпоративе? Я платье взяла. Красное. Очень короткое.

Я прикрыл глаза. В этот момент Лиза с другой стороны комнаты пыталась кормить рыбок сушками.

— Лариса, — сказал я. — Если ты ещё раз позвонишь мне с этой интонацией, я сочту это покушением на остатки моей нервной системы.

— Это жена тебя так дрессирует?

— Нет. Это последствия общения с пустотой.

Она обиделась. Я отключился.

Вечером, когда дети уже спали, я зашёл в нашу спальню и сразу почувствовал её отсутствие. У женщин есть удивительное свойство: они могут заполнить собой пространство не громкостью, не количеством вещей, а самой своей жизнью. Подушка пахла её шампунем. На тумбочке лежала книга с заложенной страницей. На стуле висел домашний кардиган. В ванной стояла её баночка крема с идиотским названием, за которое я обычно беззлобно смеялся. Всё это было так обыденно, так по-домашнему, что я вдруг сел на край кровати и понял: я не помню, когда в последний раз просто смотрел на неё без раздражения, без усталости, без внутреннего бегства. Просто смотрел, как на женщину, с которой мне хорошо.

Телефон снова завибрировал. Сообщение от Алисы? Нет. Виктор. «Демид Аркадьевич, букет для Алисы Сергеевны доставить завтра?»

Я уставился в экран. Букет. Я ведь действительно распорядился купить ей орхидеи. Так, по привычке решать проблемы красивыми жестами. Как будто цветы могут перекрыть измену. Как будто парфюм для дома способен перебить запах предательства.

«Отменить», — написал я. Потом стёр. Написал: «Нет. Пусть будет».

Хотя сам уже понимал: орхидеи тут не помогут.

Поможет только одно. Правда. Та самая, от которой я бегал, как последний трус.

И ещё, возможно, унижение.

Потому что если Алиса не вернётся сама, мне придётся ехать за ней.

А я уже начинал подозревать, что это будет первый честный поступок за очень долгое время.

Глава 7

Глава 7

Алиса

У мамы всегда пахло жизнью без понтов. Не «домом мечты», не дизайнерской концепцией уюта, не свечами с ароматом сандала за восемь тысяч, а нормальной человеческой жизнью: чаем, сушёными яблоками, книгами, стиральным порошком, огуречным лосьоном и пирогом, который уже в духовке, но пока ещё делает вид, что его не существует. Это был запах мира, где никто не носит Brioni, зато все умеют чинить проводку, переживать кризисы без прислуги и посылать бывших мужей в ад без дрожи в голосе.

Когда мама открыла дверь и увидела меня, она не спросила «что случилось». Хорошая генетика у нас, конечно, своеобразная: мы обе по лицу умеем определять не только страдания, но и примерную стадию катастрофы.

— Ну, — сказала она, обнимая меня прямо в коридоре. — Допрыгался твой миллиардер?

— Пока только доплавался, — мрачно ответила я. — Началось всё с потопа.

— Тем лучше. Воду перекроем, козла кастрируем, чай нальём. Заходи.

Я засмеялась сквозь слёзы. Это было очень по-маминому: любой ужас сначала назвать правильным словом, потом поставить чайник, а уже потом решать, кого спасать, кого воспитывать, а кого закапывать.