— Надеюсь, не очередной сюрприз стоимостью с региональный бюджет. Я сейчас эмоционально экономна.

— Нет. Наоборот. Я хочу жениться на тебе.

Я уставилась на него.

— Что?

— Ещё раз.

— Демид, ты ударился головой о корпоратив? Мы уже женаты. Юридически, бытово и, к сожалению, генетически.

Он улыбнулся. Почти грустно.

— Тогда мы поженились слишком быстро и слишком самоуверенно. Я взял красивую, дерзкую, живую женщину и решил, что любви достаточно. Что дальше всё само встроится в систему. Ты тоже думала, что страсть и упрямство — это фундамент. Оказалось, нет. Теперь я хочу выбрать тебя заново. И чтобы ты выбрала меня. Не потому, что так удобно. Не потому, что дети. Не потому, что у нас дом и история. А потому что хочешь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна — тёплая, страшная, дурацкая. Такая, от которой хочется либо плакать, либо смеяться, либо обоим сразу. Гормоны, конечно, тоже участвовали, но не они одни.

— Ты сейчас делаешь предложение собственной жене? — уточнила я.

— Да.

— Очень оригинально. Рынок брачных услуг такого ещё не видел.

— Я вообще поздно раскрываюсь.

— Да уж. На первом десятке лет было неочевидно.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Тёплую, чуть отёкшую, с кольцом, которое я так и не сняла, хотя тысячу раз собиралась.

— Алиса. Я не обещаю, что стану идеальным. Я не идиот до такой степени, чтобы обещать то, чего не бывает. Я упрямый. Ревнивый. Слишком жёсткий. Иногда невыносимый. Иногда тупой. Ладно, часто тупой. Но я люблю тебя. По-настоящему. Не как привычку. Не как часть статуса. Не как красивую женщину, которая стоит рядом на фотографиях. Люблю тебя — злую, смешную, беременную, в халате, в платье, с мукой на щеке, с проектом на ноутбуке, с детьми на руках, со всем твоим ядом и всем твоим светом. И если ты готова, я хочу прожить с тобой эту жизнь уже честно. Без дублёров и запасных выходов.

Я разрыдалась.

Да, вот так, сразу, некрасиво, с комком в горле и рукой у рта. Потому что некоторые мужчины умеют приходить к правильным словам чудовищно поздно, но когда всё-таки приходят, бьют ими точно в центр.

— Только не радуйся слишком сильно, — всхлипнула я. — Это гормоны.

— Конечно.

— И вообще ты виноват.

— Абсолютно.

— И я всё ещё помню про Ларису.

— Имеешь право.

— И если ещё хоть раз...

Он наклонился и поцеловал меня. Осторожно. Медленно. Так, будто не знал наверняка, можно ли, но не мог не попробовать. И я ответила. Не потому что всё забыла. И не потому что всё прощено. А потому что это был уже не поцелуй человека, который считает меня своей собственностью. Это был поцелуй мужчины, который знает цену потере и всё равно просит шанс.

За окнами начали рваться первые салюты. В комнате мигнули огни гирлянд. Где-то наверху во сне что-то пробормотала Лиза.

Я отстранилась и шепнула, уткнувшись лбом ему в лоб:

— Да. Я хочу выбрать тебя ещё раз. Но учти: второй брак со мной — это уже не романтика. Это контракт повышенной сложности.

Он тихо рассмеялся.

— Подпишу кровью.

— Не надо. Просто мозгом. Для начала и это будет рекорд.

И в ту ночь, под фейерверки, снег и бой курантов, я впервые за очень долгое время позволила себе не просто надежду.

Я позволила себе счастье.

Пусть пока на испытательном сроке.

Глава 16

Глава 16

Демид

Роды — это очень честный способ напомнить мужчине, кто в этой жизни настоящий герой, а кто просто ходил с уверенным лицом и много о себе понимал. До появления Вари мне казалось, что я видел в жизни всё: кризисы, аварии, предательства, большие деньги, большие падения, переговоры, после которых люди седели, и решения, от которых зависели сотни рабочих мест. Ничто из этого не готовит тебя к тому, что женщина, которую ты любишь, сжимает тебе руку до хруста костей, дышит так, будто проходит через огонь, и всё, что ты можешь, — быть рядом и не мешать.

Алиса рожала яростно. Даже в этом она не изменила себе. Врачи потом, улыбаясь, сказали, что у неё характер бойца. Я чуть не ответил: «Доктор, вы даже не представляете масштаб бедствия». Но сдержался. В тот день мне вообще было не до остроумия. Я смотрел на неё и понимал: если существует святость без пафоса, то она вот здесь. В поте, боли, хриплом голосе и абсолютной женской силе, перед которой все мужские понты должны аккуратно выйти в коридор и заткнуться.

Когда Варя закричала, у меня внутри словно разжали кулак, который держал сердце все последние месяцы. Маленькая. Красная. Живая. Настоящая. Моя дочь. Наша дочь.

Алиса, бледная, уставшая, с волосами, прилипшими ко лбу, посмотрела на меня и улыбнулась так, что у меня в глазах стало опасно горячо.

— Ну что, — прошептала она. — Получил ещё одну женщину, которая будет тебя строить.

— Я уже смирился с матриархатом, — ответил я.

И это была чистая правда.

Дом после появления третьего ребёнка превратился в филиал организованного безумия. Лиза объявила себя главной помощницей и ходила с таким видом, будто ей срочно надо повысить зарплату. Гриша сначала ревновал, потом подарил Варе своего старого плюшевого зайца и тем самым, видимо, принял её в братство хаоса. Кот Боря демонстративно игнорировал младенца, но спал возле коляски, когда думал, что никто не видит.

Алиса была прекрасна и опасна одновременно. Послеродовая усталость смешивалась в ней с каким-то новым, очень спокойным внутренним стержнем. Она больше не была той женщиной, которая мерила себя моим вниманием. И именно поэтому я смотрел на неё сейчас с ещё большим уважением. Она работала. Не на износ, не героически через кровь и слёзы, а умно. Брала небольшие проекты частных домов, рисовала по вечерам, переписывалась с заказчиками, спорила с подрядчиками уже своим новым, мягким, но смертельно точным тоном. Ей платили. Ей нравилось. Она оживала.

Я иногда зависал в дверях кабинета, глядя, как она сидит за ноутбуком в растянутой футболке, с собранными наспех волосами, с карандашом между пальцев, и спорит с кем-то по видеосвязи о свете, высоте потолка и логике пространства. В такие моменты мне хотелось одновременно ею гордиться, раздеть её немедленно и отдельно пойти куда-нибудь в угол пострадать от того, что я сам когда-то чуть не похоронил вот эту женщину под слоем бытовой позолоты.

— Хватит смотреть, — сказала она как-то вечером, не поднимая глаз от экрана. — У меня сейчас переговоры, а ты стоишь с лицом человека, который либо любит, либо собирается похитить.

— Одно другому не мешает.

— Мешает работе.

— Тогда я тихо люблю.

Она всё-таки улыбнулась.

Мы ссорились. Конечно, ссорились. Не бывает большой любви без бытовой чепухи, которая периодически разрастается до уровня локального землетрясения. Мы спорили из-за детских вещей, которые занимали уже половину дома. Из-за моего вечного желания подстраховать всё на свете. Из-за её упрямства и моего контроля. Из-за того, что я однажды выключил свет в ванной, когда она ещё не закончила. Из-за того, что она забывала есть вовремя, увлекаясь проектом. Из-за того, что я ревновал её даже к собственному ноутбуку.

Но теперь мы умели останавливаться.

Не уходить спать врагами. Не бить по больному ради победы в моменте. Не вспоминать Ларису как дубину в каждом споре. Не делать вид, что ничего не было, — это тоже важно. Мы не замели прошлое под ковёр. Мы научились жить с пониманием, что оно было, и при этом не кормить им каждый день настоящее.

Однажды ночью, когда дети наконец уснули все трое, а дом впервые за сутки замолчал, мы сидели на кухне и ели торт, который Алиса испекла по своему фирменному рецепту. Тот самый, шоколадный, из-за которого в лучшие времена я готов был отменять встречи. За окном шёл снег. На подоконнике дремала Варина бутылочка. В духовке остывало что-то яблочное. И я вдруг поймал себя на простом, почти смешном ощущении: мне больше ничего не хочется добавлять к этой картине. Ни яхту. Ни остров. Ни новый дом. Ни громкие победы. Всё главное уже было здесь.