— Где ты была весь день?

— У человека, который не врёт мне в лицо.

— Очень остроумно.

— Спасибо. Я тренировалась на браке.

Она взяла сумку. Маленькую. Чёрную. Ту самую, которую обычно доставала, когда собиралась быть красивой не для дома. И меня накрыло очень неприятным ощущением. Глухим, тёмным, мужским. Ревностью. Глупой, собственнической, совершенно неуместной в моём положении, но от этого не менее настоящей.

— С кем ты встречаешься? — спросил я.

Она подняла бровь.

— С чего такой интерес? Ты же занят деловыми расходами.

— Алиса.

— Со старым другом. Мужчиной, если тебя интересует пол. Очень старым. Очень любимым. Очень внимательным. Представляешь, он даже помнит, какой кофе я пью.

Вот тогда я понял, что всё. Контроль покинул чат.

Потому что если есть что-то страшнее собственной измены, так это мысль, что женщина, которую ты считал своей территорией, вдруг снова становится желанной для мира.

И не только для мира.

Глава 5

Глава 5

Алиса

Никогда не недооценивайте силу правильно подобранной помады и хорошего друга-гомосексуала. Государства рушились и не от такого.

Когда я сказала Демиду, что еду к «очень любимому мужчине», я, конечно, сознательно воткнула ему эту фразу под рёбра. Не горжусь. Но и не каюсь. Иногда женская месть не требует ножа, яда и фальшивого алиби. Достаточно одного спокойного тона и намёка на то, что мир не заканчивается на твоём муже. Особенно если твой муж привык быть планетой, вокруг которой обязано вращаться всё живое.

Марк ждал меня у себя в кофейне, как всегда, с лицом человека, который уже мысленно подобрал мне саундтрек к трагедии и цветовую палитру к возвращению из пепла.

— Ну? — спросил он, едва я села. — Он закипел?

— Он не закипел, — ответила я, снимая пальто. — Он превратился в очень дорогой чайник на грани уголовной ответственности.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Значит, кровообращение ещё есть. Отлично. Теперь займёмся главным — тобой.

— Ты говоришь это так, будто сейчас вытащишь меня на ринг.

— Нет, дорогая. На войну. А на войну женщины идут либо в депрессии, либо в идеальном освещении. Мы выберем второй вариант.

С этого и начался мой маленький, очень нервный акт воскрешения. Марк записал меня к стилисту. Потом к парикмахеру. Потом к визажисту, который, по словам Марка, «умеет делать из уставших женщин опасных ангелов возмездия». Я хмыкнула, но внутренне уцепилась за это сравнение. Опасный ангел меня вполне устраивал. Лишь бы не мокрая домохозяйка с хлебом и семейной травмой.

Пока мы обсуждали мой выход на корпоратив, я вдруг поймала себя на странном чувстве. Мне было страшно. Не из-за любовницы. Не из-за скандала. Из-за себя. Потому что если я пойду туда и увижу подтверждение, отступать будет некуда. Подозрение — туман. А факт — бетон. О бетон уже разбиваешься по-настоящему.

— Я боюсь, — честно сказала я.

Марк тут же перестал язвить. Это я в нём любила особенно. Он умел быть смешным до безобразия и серьёзным ровно в ту секунду, когда нужно.

— Чего именно?

— Что всё окажется правдой. Что я увижу её рядом с ним и у меня внутри всё... — я замолчала, подбирая слово. — Схлопнется. Знаешь, как здания иногда складываются внутрь себя при сносе? Вот так.

Он долго смотрел на меня, потом тихо сказал:

— Алис, если здание держится только на самообмане, его всё равно рано или поздно надо сносить. Вопрос лишь в том, будешь ли ты стоять под обломками или отойдёшь на безопасное расстояние.

Умные друзья — это прекрасно. Но иногда от них хочется чуть менее точных метафор, потому что попадают без анестезии.

Я вернулась домой поздно. Почти в полночь. Специально потянула время: сидела у Марка, болтала ни о чём, гладила кофейную чашку, листала каталоги дизайнерских курсов, лишь бы не ехать в особняк, где стены давно знают о моём браке больше, чем я сама. Дом встретил меня тишиной и запахом высыхающей после потопа штукатурки. Иронично: мой брак тоже, похоже, пошёл пятнами.

Няня оставила записку на кухне: «Дети поужинали, Лиза кашляла, сироп дала, Гриша уснул с котом. Ужин в холодильнике». Я прочитала, поставила сумку и внезапно ощутила такую дикую, оглушающую усталость, что захотелось сесть прямо на пол. Вот просто здесь. Среди дизайнерской мебели, дорогого света и семейной катастрофы. Сесть и не шевелиться.

Но вместо этого я пошла в детские. Сначала к Лизе. Она спала, раскинув руки, как морская звезда, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Потом к Грише. Этот обнимал мокро пахнущего Борю так, будто кот был последним гарантом стабильности во вселенной. Я поцеловала обоих и в этот момент почти возненавидела Демида заново. За то, что даже моя боль не бывает только моей. У неё всегда есть детские лица, тёплые лбы, молочные зубы и утренники.

В спальне было темно. Я включила бра у туалетного столика, начала расстёгивать платье и только тогда увидела его.

Демид сидел в кресле у окна. В расстёгнутой рубашке. Без пиджака. С бокалом в руке. Лицо в полутени. Выражение такое, будто он уже мысленно пережил три войны и одну казнь.

— Господи, — сказала я, вздрогнув. — Ты решил переквалифицироваться в маньяка? Так предупреждай хотя бы. У меня и без тебя пульс не стабильный.

— Где ты была? — спросил он вместо ответа.

Голос у него был ровный, но я слишком хорошо знала этого человека. За такой ровностью обычно скрывалось желание либо кого-то убить, либо что-то разрушить.

— У мужчины, который умеет задавать вопросы более вежливо.

Он поставил бокал на столик. Медленно. Слишком медленно.

— Я серьёзно.

— А я очаровательно легкомысленна. Что тебе нужно, Демид?

— Поговорить.

Я рассмеялась. Не зло даже. Скорее устало.

— Это теперь так называется? Измена, ложь, исчезновения, духи, ювелирка, а потом вишенка на торте — «давай поговорим»? Сильный ход. Очень мужской. Немного поздноватый.

Он встал. Подошёл ближе. Я инстинктивно запахнула халат, хотя была ещё в платье. Просто тело помнит угрозу быстрее головы.

— Я хочу, чтобы ты прекратила устраивать спектакль.

— А я хочу, чтобы ты прекратил делать вид, будто главный позор в этой истории — это моя реакция.

Он сжал челюсть.

— Ты намеренно провоцируешь меня.

— Конечно. Как и твоя любовница, наверное. Или у вас это семейное — сначала врать, потом обвинять женщину в провокации?

— Её зовут не любовница.

— Надо же, есть имя. Как трогательно.

На миг мне показалось, что он сейчас взорвётся. Но нет. Демид умел делать страшные вещи спокойно. Это его и делало таким опасным.

— Я съеду, — сказал он.

Комната словно дрогнула. Или это дрогнула я.

— Что?

— Я купил квартиру. Через месяц перееду. Ты останешься здесь с детьми. Финансово я всё обеспечу. Проблем не будет.

Вот так. Буднично. Как будто обсуждал график ремонта или новый договор на охрану. Через месяц перееду. Ты останешься. Проблем не будет. Очень удобно. Даже страдание, видимо, должно происходить у меня строго в рамках обслуживаемого бюджета.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Не ломается даже. Именно холодеет. Как вода перед льдом.

— То есть ты всё решил, — медленно сказала я.

— Я предлагаю цивилизованный вариант.

— Цивилизованный? — переспросила я. — Демид, цивилизация — это когда люди сначала не спят с посторонними, а потом уже делят квадратные метры.

Он отвёл взгляд. И вот это было хуже всего. Не злость. Не оправдания. Не спор. Этот короткий, почти стыдливый уход глаз в сторону. Значит, правда. Значит, даже не пытается отрицать.

— Ты всё равно никуда не уйдёшь, — сказал он после паузы.

Я медленно подняла голову.

— Что?

— Ты не сможешь. Ты привыкла к этой жизни. К дому. К детям в этом ритме. К комфорту. Ты не одна такая. Большинство женщин на твоём месте делают вид, что ничего не произошло, и живут дальше.