Вот за эту секунду я теперь и работал.

Беременность добавила мне новых форм невроза. Я следил, чтобы в доме не было скользких ковров, чтобы Алиса не таскала тяжёлое, чтобы повар не фантазировал с сырыми продуктами, чтобы температура в спальне была нормальной, а шофёр ездил так, словно в салоне перевозят нервную систему президента. Алиса сначала бесилась, потом смеялась, потом начала пользоваться этим в личных целях.

— Демид, мне нужны мандарины, — сообщала она в десять вечера.

— Сейчас привезут.

— Не эти. Те, которые маленькие, кисло-сладкие и пахнут детством.

Я молча смотрел на неё.

— Что? Ты же наседка. Докажи квалификацию.

И я доказывал. Потому что, как выяснилось, есть в мужчине какая-то доисторическая радость — обеспечивать беременную женщину тем, что ей нужно, даже если это выглядит как спецоперация по поиску правильных мандаринов в ночной Москве.

Но самым странным и сильным было другое: я начал хотеть не просто быть рядом. Я начал хотеть быть достойным рядом. Раньше мне казалось, что сила мужчины — в контроле, в ресурсе, в умении решать и продавить. Теперь я всё чаще видел, что настоящая сила, похоже, вообще не в этом. Она в том, чтобы выдержать последствия собственных ошибок и не сбежать, когда тебя справедливо тычут в них лицом. В том, чтобы не перекладывать вину на обстоятельства. Не требовать скорого прощения. Не обижаться, когда жена не растаяла от твоего минимального человеческого поведения. В том, чтобы оставаться и делать.

Я, разумеется, не стал святым. Не надо идеализировать. Я всё ещё злился. Ревновал. Раздражался. Иногда почти срывался в старую жесткость. Особенно когда видел, сколько времени Алиса проводит в переписке с Марком. Этот розовоочный диверсант явно считал своим долгом контролировать, не превратился ли я обратно в сволочь.

— Ты опять ему пишешь? — спросил я как-то вечером.

Алиса даже не подняла головы.

— Да.

— Много.

— У нас с Марком отношения, Демид.

Я замер.

— Что?

Она медленно посмотрела на меня поверх телефона и с наслаждением наблюдала, как по моему лицу проходит вся мужская эволюция: уверенность, недоумение, тревога, готовность к убийству.

— У нас отношения под названием «он следит, чтобы ты не расслаблялся», — невинно пояснила она. — А что? Ты побледнел. Давление?

Я выдохнул.

— Очень смешно.

— Я старалась. Ты сам когда-то начал эту традицию — причинять мне эмоциональные травмы.

— Если этот твой Марк хоть раз...

— Мой Марк, во-первых, гей. Во-вторых, умнее большинства твоих друзей. В-третьих, именно он собрал меня, когда ты решил сыграть в трагического подонка. Так что, пожалуйста, прояви уважение.

Я закрыл рот. Потому что да, она была права. Снова. И это уже переставало быть сюрпризом.

Под Новый год дом постепенно наполнялся той самой суетой, которую я раньше считал фоном. Ёлка. Детские костюмы. Списки подарков. Конфеты в коробках. Запах корицы, мандаринов и теста. Алиса всё это организовывала с таким азартом, будто не было ни кризиса, ни измены, ни моих косяков. Но я уже умел различать: дело не в том, что она всё забыла. Дело в том, что она выбрала жить, а не тухнуть в обиде. И это вызывало у меня почти животную нежность.

Однажды вечером я застал её на стремянке. Да, на чёртовой стремянке. Беременную. С гирляндой в руках. У меня чуть инфаркт не случился прямо в районе селезёнки.

— Ты что делаешь?!

Она вздрогнула и посмотрела на меня сверху вниз так, будто я помешал международным переговорам.

— Украшаю дом. Удивительно, правда?

— Слезай немедленно.

— Не ори. Я не на Эвересте.

— Алиса.

— Демид.

— Слезь.

— Не командуй.

— Ты беременна.

— Не ампутирована.

Я подошёл, схватился за стремянку и понял, что ещё секунда — и мы действительно поругаемся. Из-за гирлянды. Семья, восстановление, зрелость. Чудесно.

— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Что надо сделать?

Она моргнула.

— Что?

— Говорю, что надо сделать. Я повешу. Ты скажешь куда.

На лице Алисы медленно разлилось то самое выражение, которое означало: «Надо же. Дрессировке поддаётся».

— Вон ту ветку повыше, — сказала она наконец. — И не криво. Я тебя умоляю, не криво. Я не переживу кривую гирлянду после всего остального.

Я взял гирлянду. Повесил. Она командовала. Я выполнял. Дети снизу аплодировали, потому что для них любой взрослый на стремянке — уже цирк.

И где-то между «левее», «нет, это не левее, это катастрофа» и «Гриша, не ешь дождик» я понял, что счастлив.

Не победил. Не искупил вину. Не всё исправил.

Просто счастлив. Нелепо. По-домашнему. По-настоящему.

И именно это, пожалуй, было самым неожиданным итогом всей этой истории.

Глава 15

Глава 15

Алиса

Новый год всегда был для меня праздником с двойным дном. Снаружи — гирлянды, мандарины, салюты, детский визг, шампанское, блёстки и общее национальное согласие хотя бы одну ночь в году делать вид, что жизнь прекрасна и управляема. А внутри — что-то очень личное. Пересчёт потерь. Список обещаний себе. Надежды, которые стыдно озвучивать вслух, потому что взрослые женщины с двумя детьми, токсикозом в анамнезе и опытом брака с олигархом вроде как должны быть реалистками, а не романтическими идиотками.

В этом году всё было особенно остро. Я была на пятом месяце. Живот уже был заметен, и дети разговаривали с ним как с новым жильцом, который пока не платит, но уже влияет на пространство. Дом сиял. Я лично проконтролировала, чтобы ёлка выглядела не как истерика в зелёных тонах, а как праздник. Гриша бегал в костюме зайца с таким выражением лица, будто вот-вот захватит лесополосу. Лиза была снежинкой и несла это звание с королевским достоинством. Повара пекли и резали, няни укладывали, охрана тоже, кажется, слегка смягчилась от мандариновой атмосферы.

А Демид смотрел.

Вот просто стоял у кухонного острова с чашкой кофе и смотрел на нас всех так, словно до него наконец дошло, что счастье выглядит не как сделка века, а как беременная жена в домашнем платье, которая одновременно ругает ребёнка за попытку съесть блёстки и просит мужа не трогать глазурь пальцем.

— Что? — спросила я, поймав этот взгляд.

— Ничего, — ответил он. — Любуюсь.

— Опасная привычка. Может перерасти в зависимость.

— Уже.

Я закатила глаза, но отвернулась слишком быстро, чтобы он не заметил улыбку. Беременность делала меня сентиментальнее, чем я хотела признавать. Иногда я могла расплакаться из-за детской песни, формы новогоднего пряника или того факта, что носки младенцев бывают размером с мою способность держать лицо.

Ближе к полуночи детей уложили. Мы остались вдвоём на застеклённой террасе, укутавшись в плед, с бокалом безалкогольного игристого у меня и нормального — у него. За стеклом медленно падал снег. Город вдалеке мигал огнями. В доме пахло ёлкой, тортом и чем-то новым, пока ещё хрупким, как первая корочка льда на воде.

Я сидела рядом с ним и чувствовала странное спокойствие. Не безоблачное. Под ним всё ещё лежали старые трещины. Но, кажется, мы научились не делать вид, что их нет. И это уже было чудом.

— Демид, — сказала я тихо.

— М?

— Я не подам на развод.

Он не дёрнулся. Не расплылся в победной улыбке. Не схватил меня на руки, как в плохих фильмах. Только очень медленно повернул голову и посмотрел на меня так, что у меня внутри всё сжалось.

— Я знаю, — ответил он.

— Откуда такая самоуверенность?

— Потому что ты сидишь рядом. Если бы решила окончательно, ты бы уже жила не здесь.

Сволочь. Наблюдательная.

— Не льсти себе, — пробормотала я. — Я, может, просто люблю хорошие матрасы.

— И меня.

Я фыркнула.

— И твою наглость тоже, к сожалению.

Он молчал ещё секунду. Потом поставил бокал на подоконник и повернулся ко мне всем корпусом.

— Я хочу кое-что сделать, — сказал он.