Так же молча я вышел от него и через десять секунд был уже в каюте Сердана и сиделок. Дверь за собой я закрыл на ключ. Зажег фонарик и обвел лучом дверь. Дверь была бледно-голубая и переборка тоже бледно-голубая. С верха переборки свешивалась разорванная бледно-голубая нитка — для людей, которые ее повесили, несомненное доказательство нежелательного визита. В данный момент это роли не играло. Но, судя по этой нитке, враги начали принимать меры предосторожности, заподозрив неладное. Это могло сильно осложнить нашу задачу.

Через спальню сиделок и гостиную я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были спущены, но свет зажигать я не стал. Снаружи свет все-таки можно было заметить, а если они действительно стали так подозрительны, кто-нибудь вполне мог удивиться моему неожиданному уходу и выйти за мной прогуляться. Я сфокусировал луч фонарика и провел им по потолку и переборкам. Вентиляционная шахта шла внутри корабля от носа к корме. Одна из решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже не понадобилась отвертка. Я направил на решетку луч фонарика и увидел, как внутри что-то заблестело. Я просунул сквозь отверстие решетки два пальца и не без труда вытащил это что-то наружу. Пара наушников. Я снова посветил внутрь. Провод от наушников кончался вилкой. Она была вставлена в розетку, укрепленную на верхней стенке вентиляционной трубы. Прямо надо мной находилась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик. Уайт пребывал в том же состоянии, в каком я его оставил, вибрируя, как камертон. Я открыл ящик и положил обратно ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И пистолет тоже.

Когда я вернулся в гостиную, публика была уже на стадии третьего коктейля. Чтобы это определить, мне не пришлось считать пустые бутылки. Смех, оживленный разговор, усилившийся шум позволяли вычислить номер стакана с полной достоверностью. Капитан Буллен по-прежнему болтал с Серданом. Высокая сиделка по-прежнему вязала, а вторая держала  наполненный стакан. Томми Вильсон сидел у стойки. Я потер рукой щеку, и он вынул изо рта и потушил сигарету. Я видел, как он сказал что-то сидевшим рядом Мигелю и Тони Каррерасам — конечно, в этом гаме на расстоянии десяти метров не было слышно ни слова. Тони Каррераса, судя по движению бровей, это и позабавило, и озадачило,  а затем все трое встали и направились к бару.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Длинные речи здесь были ни к чему — говорить с подобными людьми намеками мог только дурак, ни в грош не ставящий собственную жизнь.

— Добрый вечер, мистер Сердан, — сказал я, вытащил левую руку из кармана и бросил ему наушники на покрытые пледом колени. — Узнаете?

Глаза Сердана широко раскрылись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, как будто хотел освободить так досаждавшее ему кресло. Но старый Буллен этого ждал и оказался проворней. В свой удар он вложил всю накопившуюся в нем за последние сутки ярость и боль. Сердан вывалился из кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения, поскольку был слишком занят своими делами. Сиделка со стаканом шерри, изогнувшись как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот же момент, как Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону и, падая, увидел, что высокая сиделка отбросила свое вязанье и запустила правую руку в сумку для вязания.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт еще прежде, чем коснулся палубы, и дважды нажать на спусковой крючок. Тут же правым плечом врезался в ковер и так и не понял, куда попали мои пули, да и мало меня это заботило в то мгновение — пронзительная боль от шеи прошла по всему телу. Потом голова моя прояснилась, и я увидел, что высокая сиделка стоит. Не просто стоит, а поднялась на цыпочки, резко наклонив вперед голову и плечи и прижав к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и ужасно медленно, как в замедленной съемке, повалилась на Сердана. Вторая сиделка не двинулась с места. — Кольт Буллена был направлен прямо в ее лицо, палец капитана побелевший от напряжения лежал на спусковом крючке.

В замкнутом пространстве комнаты грохот моего крупнокалиберного пистолета долго не смолкал до боли оглушительным эхом, отраженным металлическими переборками, но наконец затих. Воцарилась в полном смысле слова гробовая тишина, которую нарушил голос, с легким шотландским акцентом сказавший ласково:

— Не двигайтесь оба. Стреляю без предупреждения.

Каррерасы, старший и младший, стоявшие раньше спиной к стойке бара, теперь обернулись к ней вполоборота и таращили глаза на кольт в руке Макдональда. Мигель Каррерас неузнаваемо изменился в лице. — Уравновешенный, лощеный, преуспевающий бизнесмен превратился в беспощадного хищника. Правая его рука, после того как он повернулся, легла на стойку рядом с тяжелым хрустальным графином. Арчи Макдональд в этот вечер не нацепил на грудь своих регалий, так что Каррерас не мог предположить, какой длинный и кровавый послужной список был у боцмана за плечами. Иначе он ни за что не стал бы пытаться швырнуть графин в голову Макдональда. Реакция Каррераса была столь быстрой, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка могла увенчаться успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже поднять графин со стойки, а долю секунды спустя уже рассматривал окровавленную мешанину мяса и раздробленных костей, которая только что была его ладонью.

Второй раз за несколько секунд комнату сотряс громовой раскат выстрела крупнокалиберного пистолета, на этот раз расцвеченный затейливой мелодией бьющегося и разлетающегося стекла, и снова раздался чуть виноватый голос Макдональда:

— Мне следовало вас убить, но я страсть как люблю читать о процессах над убийцами. Мы сбережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я поднимался на ноги,  когда раздался женский крик — резкий, отвратительный звук пронзительно разнесся по комнате. Его подхватила другая женщина. Эта визжала непрерывно, как свистит мчащийся экспресс, на пути которого возникла корова. Сцена была готова для массовой истерики.

— Прекратите визг! — прорычал я. — Слышите вы? Прекратить немедленно. Все уже закончилось!

Визг прекратился. Снова тишина, мрачная, неестественная тишина, которая была немногим лучше предшествовавшего ей содома. И тут ко мне двинулся Бересфорд, бледный, запинаясь, бормоча что-то неслышное. Его трудно было упрекнуть. В его налаженном, удобном мире вряд ли гостям часто предлагались подобные развлечения.

— Вы убили ее, Картер, — наконец вымолвил он. Голос его охрип и исказился до неузнаваемости. — Вы убили ее. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину, — он взглянул мне в глаза. Лицо его, откровенно говоря, не выражало особого желания снова предлагать мне работу. — Вы совершили убийство!

— Какую, к черту, женщину! — свирепо гаркнул я, наклонился, сдернул с сиделки шляпу, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил по-мужски коротко стриженные темные волосы. — Прелестный паричок, не правда ли? Последняя парижская модель. А насчет беззащитной… — я схватил сумку, перевернул, высыпал все содержимое на ковер, нагнулся и поднял некий предмет, когда-то являвшийся двустволкой крупного калибра. Выйдя из-под ножовки, стволы сохранили лишь пятнадцать сантиметров своей длины, вместо приклада была пистолетная рукоятка. — Раньше когда-нибудь видели такие штуки, мистер Бересфорд? Честь этого изобретения принадлежит вашей родине. У гангстеров называется обрез. Стреляет свинцовой дробью. С расстояния, с которого собиралась пустить его в ход наша покойная подруга, моему животу однозначно не поздоровилось бы. Беззащитную! — я повернулся к Буллену, по-прежнему державшему под прицелом вторую сиделку. — А этот тип вооружен, сэр?

— Сейчас выясним, — хмуро ответил Буллен. — Имеешь пушку, дружок?

Сиделка глухим низким голосом обложила его в несколько этажей на чистейшем английском. Буллен, не предупреждая, поднял пистолет и опустил его рукояткой на голову сквернослова. Тот покачнулся и начал валиться набок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, другой обшарил, вытащил тупорылый автоматический пистолет из кобуры подмышкой и отпустил пострадавшего. Он покачался, свалился на диванчик, оттуда скатился на пол.