Поставив на стреме двух стюардов, мы тщательнейшим образом прошлись по всем каютам палуб «А» и «Б». У меня для прикрытия был с собой еще мегометр. По легенде, мы пытались обнаружить пробой изоляции силового кабеля. Никакой пассажир с рыльцем в пушку ни на секунду бы нам, конечно, не поверил, поэтому мы решили, что со стюардами оно будет вернее. Пассажирам на борту «Кампари» совершенно не нужны были собственные радиоприемники. С обычной для «Кампари» экстравагантностью каждая каюта была оборудована даже не одной, а двумя радиоточками. Все они были подключены к приемникам  радио-салона. Простым нажатием кнопки выбиралась любая из восьми станций. Об этом говорилось в рекламной брошюре, поэтому никому и в голову не приходило тащить с собой приемник.

Мы с Каммингсом ничего не пропустили. Мы обследовали все шкафы, гардеробы, тумбочки, кровати, даже шкатулки с дамскими драгоценностями. Нигде ничего, кроме как в единственном месте — каюте мисс Харкурт. Там был переносной транзисторный приемник, но я и раньше знал, что он там есть. Ежевечерне при хорошей погоде мисс Харкурт появлялась на палубе в одном из своих вечерних платьев, усаживалась в кресло и крутила ручку настройки, пока не находила подходящую медленную мелодию. Возможно, она думала, что это способствует созданию той колдовской, загадочной атмосферы, которая должна окружать королеву экрана; возможно, считала это романтичным; могло, конечно, оказаться, что ей попросту нравятся медленные мелодии. Как бы то ни было, одно можно сказать наверняка: мисс Харкурт мы не подозревали. Чего ради вдаваться в тонкости — ей просто не хватило бы ума.

Потерпев поражение, я удалился на мостик и принял вахту у Джеймисона. Прошел еще битый час, прежде чем на мостике появился другой проигравший — капитан Буллен. Не нужно было объяснять мне, что он проиграл: на нем это было написано — на грустном, встревоженном лице, на опустившихся широких плечах. А мой отрицательный жест головой сказал ему все, что он хотел выяснить. Про себя я отметил, что в случае вполне вероятного увольнения лордом Декстером нас обоих из «Голубой почты» мне следует решительно отмести возможное предложение Буллена совместно открыть детективное агентство. Более верного шанса умереть с голоду и представить себе нельзя.

Мы шли курсом десять градусов к западу от направления на север, носом прямо на Нассау. Двенадцать часов, и мы будем на месте. Глаза мои болели от беспрерывного вглядывания вдаль. Хоть я и знал, что по меньшей мере десятеро занято тем же делом, остановиться не мог. Верил я в версию Макилроя или нет, но вел себя так, будто верил. Хотя горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно даже чистым, поскольку мы шли по весьма оживленной морской дороге. Динамик прямой связи с радарной рубкой упрямо молчал. У нас был экран радара и на мостике, но редко кто на него смотрел. Уолтерс, вахтенный оператор, мог расшифровать всплеск на экране прежде, чем любой из нас вообще бы его заметил.

После получасового безостановочного, сосредоточенного хождения по мостику, Буллен собрался уходить. Подойдя к трапу, он заколебался, повернулся, подозвал меня рукой и отошел к дальнему краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.

— Все думал о Декстере, — тихо сказал он. Какой будет эффект, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже бросил волноваться за пассажиров, меня сейчас заботит жизнь всех на борту.

— Никакого, — ответил я. — Никакого, кроме всеобщей паники.

— Вы не думаете, что злодеи, затеявшие это дело, могли бы его в таком случае отложить? В чем бы оно ни заключалось.

— Совершенно уверен, что нет. Поскольку до сих пор с нашей стороны про Декстера ничего не говорилось, не предпринималось попытки как-то объяснить его отсутствие, они наверняка знают: нам известно, что он убит. Им чертовски хорошо известно, что вахтенный не может просто так, за здорово живешь, исчезнуть с мостика. Мы только вслух подтвердим им то, что они знают и без этого. Эту шайку такой ерундой не испугаешь. Профессионалы так грязно могут работать, только если ставка дико высокая.

— Именно так я и сам думал, Джонни, — грустно сказал он. — Именно так я думал и сам, — он повернулся и начал спускаться, а я вдруг представил Буллена глубоким стариком.

На мостике я оставался до двух часов, много позже обычного времени смены вахты, но ведь нужно было компенсировать Джеймисону то время, которое он отстоял вместо меня. Из камбуза приносили поднос. Впервые в жизни я, не попробовав, отослал обратно подношение Энрике. Принимая вахту, Джеймисон, был необычно молчалив, мы с ним обменялись лишь стандартными словами о курсе и скорости. Судя по выражению его перекошенного, упрямого лица, можно было подумать, что он тащит на плечах грот-мачту «Кампари». Буллен, видимо, ввел его в курс о всех безобразиях, творившихся у нас на борту. Возможно, уже весь командный состав в курсе. Теперь все они, естественно, расстроены до чертиков и пугливы, как пара старых дев поблизости от мужского монастыря. Чего еще капитан мог добиться поставив всех в известность?

Я пошел в каюту, закрыл дверь, сбросил рубашку, ботинки и растянулся на койке. Вентилятор кондиционера приладил так, чтобы он гнал прохладную струю мне прямо в лицо. Затылок ныл, и ныл препротивно. Поправил под ним подушку, надеясь ослабить боль. Он ныл по-прежнему. Плюнул на него и попробовал подумать. Кому-то ведь надо было думать, а я видел, что Буллен не в том состоянии, чтобы мыслить. Я, собственно, тоже был не в том состоянии, но тем не менее мыслил и готов был поспорить на последний пенс, что враг знал наш курс, цель и время прихода не хуже нас самих. Я также знал, что они не могут нам позволить прийти вечером в Нассау. По крайней мере, пока не завершат того, что задумали. Что бы это ни было. Кому-то думать надо. Со временем было совсем туго, нужно было что-то предпринимать.

К трем часам я не нашел ни какого решения. Возился с этой проблемой, как терьер возится со старым шлепанцем. Рассмотрел ее со всех мыслимых углов, выдвинул дюжину различных решений, одно невероятнее другого, изобличил дюжину убийц, одного немыслимей другого. Размышления завели в тупик. Я потихоньку сел, памятуя о негнущейся шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул в стакан, разбавил водой, опрокинул, и решив, что нарушать так нарушать, налил еще. Эту дозу поставил на столик у койки и снова лег. Виски сделало свое дело — никогда я не устану повторять, что в качестве смазки для заржавевших мозгов нет ничего, равного виски. Пролежал всего пять минут на спине, уставившись в потолок, и до меня вдруг дошло. Дошло внезапно, зримо, как озарение, и я ни на секунду не усомнился, что прав. Приемник! Приемник, который перехватил радиограмму. Не было никакого приемника! Господи, да только слепец вроде меня мог не заметить очевидного. Не было, конечно, никакого приемника. Было нечто совсем иное. Я рывком сел в кровати, чувствуя себя Архимедом, выскакивающим из ванны, и взвизгнул от боли, будто раскаленным клинком пронзившей мне шею.

— Вы часто подвержены таким судорогам или это вообще ваше обычное времяпрепровождение в одиночестве? — полюбопытствовал заботливый голос со стороны двери. У входа, в белом шелковом платье с квадратным вырезом, стояла Сьюзен Бересфорд. Ироничное выражение ее лица не скрывало тревоги. Так глубоко я ушел в себя, что даже и не заметил, как отворилась дверь.

— Мисс Бересфорд, — правой рукой я потер шею. — Что вы здесь делаете? Вы знаете, что пассажирам запрещено заходить в наши каюты?

— Нельзя? А мне казалось, что мой отец неоднократно тут болтал с вами во время прошлых поездок.

— В отличие от вас отец ваш не молод, не принадлежит к женскому полу и состоит в браке.

— Фи, — она шагнула в каюту и захлопнула за собой дверь. Улыбка сразу же исчезла с ее лица. — Может, хоть вы со мной поговорите, мистер Картер?

— С величайшим удовольствием, — галантно ответствовал я. — Только не здесь и… — Я на ходу передумал и замолк. Повисло тягостное молчание.

— Видите ли, вы единственный человек, с кем я могу поговорить. — Настаивала она.