​В начале седьмого утра меня подорвал с дивана пронзительный, победный визг со двора.

​Я выскочил на крыльцо в одних носках, на ходу натягивая куртку. На улице было сыро и туманно, но Лиза буквально прыгала вокруг каменной чаши, размахивая телефоном.

​Фонтан работал. Из-за ночного перепада давления и прочистившегося клапана вода шла неровными, пульсирующими толчками. Струи с разной силой ударялись о неровные края чаши, выбивая удивительно четкий, ритмичный дробный стук, похожий на шаманские барабаны. А рядом на деревянном столике хрипел старый радиоприемник деда, транслируя какой-то тягучий довоенный джаз. Звук воды и хрип саксофона сливались в совершенно безумную, гипнотическую атмосферу. Это выглядело так, будто мы открыли самый модный закрытый клуб где-нибудь на задворках Берлина.

​— Ты слышишь?! — крикнула Лиза, оборачиваясь ко мне. Её карие глаза горели чистым, детским восторгом, а каштановые пряди растрепались от ветра. — Он поет! Сам по себе!

​Я подошел ближе, глядя на то, как диоды под водой окрашивают пульсирующие струи в глухой янтарный цвет.

— Это не просто поет, Соболева. Это арт-объект. Блогеры с руками оторвут.

​— Каким блогерам? — она ошеломленно моргнула.

​— Тем самым, которые ищут «нетривиальную эстетику провинции». Я еще вчера сбросил локацию паре знакомых ребят из Питера, они как раз снимали тур по побережью. Будут через час.

​Парни из съемочной группы и их ведущая — бледная девушка с огромной профессиональной камерой — приехали аккурат к моменту, когда туман над морем начал рассеиваться. Они обошли дворик, покрутились у фонтана, сняли Лизу, которая с самым независимым видом варила на кухне кофе, делая вид, что её всё это не касается, и записали звук водного ритма.

​— Чувак, это чистый визуальный оргазм, — резюмировал оператор, выключая камеру. — Такой нуарный шик среди разрухи. Видео смонтируем на коленке в машине, выложим к вечеру. Готовься к наплыву хипстеров.

​Я закрыл за ними калитку и повернулся к Лизе. Она стояла на крыльце, обхватив себя руками.

​— Думаешь, сработает? — тихо спросила она.

​— Посмотрим, — я подошел и аккуратно, без лишних слов, взял её за руку. Пальцы у неё были ледяными от утренней росы. Я сжал их в своей ладони, делясь теплом. — Нам терять всё равно нечего, Соболева.

​Ролик вышел в восемь вечера. К десяти часам количество просмотров на канале ребят перевалило за тридцать тысяч. В комментариях творилось безумие: люди сходили с ума от «атмосферы старого приморского детектива», спрашивали точные координаты и пытались забронировать номера, которых у нас фактически еще не было.

​— Панкратов... — Лиза сидела на полу в холле, уткнувшись в экран моего телефона, и её губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. — Ты что, правда это сделал?

​— Мы это сделали, — я опустился на корточки рядом, заглядывая в её лицо. Никакого пафоса, только чистый азарт победы. — Твоя тётя Зина очень удивится, когда узнает, что у «Морской сказки» лист ожидания на месяц вперед. Так что выдыхай, партнер. Экзамен сдан.

Глава 10

Бутылка красного сухого «для особого случая» пылилась на самой нижней полке кухонного шкафа года три. Я достала её, обдула горлышко и на секунду задумалась. Был ли этот случай особым? Наверное, нет. Просто после того, как видео с нашим фонтаном набрало первые пятьдесят тысяч просмотров, а телефон на стойке регистрации начал разрываться от реальных звонков, мне впервые захотелось... выдохнуть. И не в одиночестве.

​На ужин я не стала придумывать ничего сложного. Нарезала крупных, пахнущих солнцем крымских томатов, бросила на сковородку горсть базилика из огорода бабы Нины и смешала всё это с пастой. Просто, быстро и по-нашему.

​Когда за окном сгустились сиреневые сумерки, Панкратов спустился на кухню.

​Я невольно окинула его взглядом. Он сменил рабочую куртку на чистую белую рубашку — ту самую, в которой приехал в первый день завоевывать побережье. Только теперь рукава были небрежно закатаны до локтей, а верхняя пуговица расстегнута. Столичный лоск никуда не делся, но в этих облупившихся стенах он больше не выглядел чужеродным.

​— Пахнет прилично, Соболева. Я ожидал увидеть здесь сухпаёк строителя, — Арсений выдвинул стул и сел, с любопытством разглядывая тарелку.

​— Ешь давай, критик питерский, — я налила вино в два граненых стакана (нормальные бокалы разбились еще при прошлом курортном сезоне) и пододвинула один к нему. — Поваров из ресторанов Мишлен сюда пока не завезли.

​Он взял вилку, попробовал и на пару секунд замолчал. Я внимательно следила за его лицом. Никаких дежурных комплиментов не последовало, но то, с какой скоростью паста начала исчезать с его тарелки, сказало мне больше любых слов. Внутри разлилось глухое, приятно покалывающее тепло.

​— Знаешь, — нарушил он тишину, отодвигая пустую тарелку и делая глоток вина, — в Питере на деловых ужинах принято хвалить шеф-повара, даже если тебе принесли подошву под соусом из трюфелей. Размазывать пафос по тарелке. А у тебя... просто вкусно. Без дураков.

​— У нас тут вообще всё без дураков, Панкратов, — я улыбнулась, крутя стакан в ладонях. — Поселок маленький, если начнешь строить из себя кого-то другого, тебя быстро раскусят. Баба Нина соврать не даст.

​Арсений негромко рассмеялся. Его взгляд — теплый, внимательный — остановился на моем лице. В полумраке кухни его глаза казались совсем темными. На секунду мне стало трудно дышать от этой внезапной тишины.

​— Пойдем отсюда, — я резко поднялась, подхватывая бутылку. — Покажу тебе мое секретное место. Пока чайки не спят.

​Старая пожарная лестница на торце здания скрипела под нашими шагами так, будто собиралась сдаться. Мы выбрались на плоскую крышу отеля — небольшой пятачок, обнесенный ржавыми перилами.

​Отсюда открывался сумасшедший вид. Море внизу казалось огромным куском темного атласа, а закатное солнце как раз тонуло в воде, окрашивая горизонт в рваные полосы багрового и золотого. Ветер сразу же швырнул мне в лицо пряди каштановых волос, и я наспех перехватила их ладонью.

​Я усадила Арсения на старый деревянный ящик, который заменял здесь скамейку, а сама устроилась рядом, обхватив колени руками.

​Над водой, оглашая побережье дурными криками, кружила стая чаек. Я невольно втянула голову в плечи, когда одна из птиц пролетела слишком близко над крышей.

​— Соболева, ты что, чаек боишься? — Арсений заметил мое движение, в его голосе промелькнула ирония. — Ты, девчонка с моря?

​— Я их ненавижу, — буркнула я, делая глоток прямо из стакана. — Это не птицы, это летающие крысы с характером. Мне было лет семь, я стояла на пирсе с чебуреком. Одна эта тварь спикировала и клюнула меня. Чебурек отобрали, кровь шла, дед меня потом перекисью поливал. С тех пор у нас взаимная неприязнь.

​Арсений тихо улыбнулся, глядя на бушующее внизу море.

— Ну, у каждого свои летающие крысы.

​— А ты чего боишься, Панкратов? Только не говори, что ничего. Не поверю.

​Он помолчал, лениво покачивая вино в стакане. Оранжевый свет заката ложился на его жесткий профиль, делая лицо резким, почти скульптурным.

— Тишины, наверное, — вдруг глухо произнес он. — Странно, да? В Питере я засыпал под гул проспекта, под сирены, под стройку под окнами. А здесь в первую ночь вышел на крыльцо — и оглох. Слышно только, как волна идет. И такое чувство, будто все твои проблемы, контракты, суета — всё это обнуляется, становится мелким и неважным. Пустота пугает, Соболева. Когда не за что зацепиться умом.

​Я повернула голову и посмотрела на него. В этот момент столичный циник Панкратов окончательно исчез. Был просто мужчина — уставший, сложный, который снял свои дорогие доспехи.

​— Теперь есть за что зацепиться, — тихо сказала я. — За отель. За фонтан. За сумасшедших бабушек. За меня, в конце концов.

​Арсений повернулся ко мне. Между нашими лицами было всего несколько сантиметров. Ветер свистел в перилах, а над головой снова пронзительно заорала чайка. Я машинально зажмурилась, но испугаться не успела — горячая, широкая ладонь Арсения легла мне на затылок, мягко притягивая к себе.