​Из темноты перло сыростью и ржавчиной. На полу уже натекла приличная лужа. Свистело из-под задвижки, которая вела как раз на второй этаж — прямиком в «люкс» нашего столичного инвестора. Я покрутила ржавый вентиль. Поддался он с визгом, намертво отсекая горячую воду сверху.

​— Ну вот, Панкратов, — пробормотала я, вытирая испачканный в мазуте локоть. — Добро пожаловать в реальный мир.

​Поднимаясь в холл, я поймала себя на абсолютно ехидной мысли. Исправлять это прямо сейчас я не буду. Дядя Миша приедет только к обеду, а пока пусть наш пижон примет катарсис ледяным душем. Посмотрим, насколько хватит его столичного терпения, когда из крана польется чистая арктическая свежесть. Дед всегда говорил: «В нашем бизнесе выживают только те, кто умеет мыться холодной водой и не орать». Вот и проверим.

​Я уселась за стойку, открыла книгу на случайной странице и замерла, прислушиваясь.

​Минут через двадцать сверху донесся глухой стук, а потом отборный, сочный мат, который отлично отрезонировал по старым трубам. Я едва не прыснула. Сработало.

​Панкратов спустился через полчаса. Волосы мокрые, торчат в разные стороны, вместо накрахмаленной рубашки — простая серая футболка, но взгляд такой, будто он прямо сейчас готов уволить всю администрацию района вместе с Минкультом.

​— Доброе утро, — я даже бровью не повела, лениво листая страницу. — Как спалось на культурном наследии?

​Арсений остановился перед стойкой, оперся о неё ладонями и наклонился вперед. От него пахло свежестью и... зубной пастой с ментолом.

​— Спалось бы отлично, Лиза, если бы твой отель не пытался меня убить, — процедил он. Голос у него после ледяного душа слегка подсел. — Там в кране вода такой температуры, что у меня мыло замерзло на лету. Это у вас тут утренний бонус для партнеров?

​Я сочувственно вздохнула, постаравшись, чтобы это выглядело как можно фальшивее.

— Ой, ну я же предупреждала. Трубы старые. У нас тут привидение деда иногда вентили крутит, когда ему новые жильцы не нравятся. Старик у меня строгий был, пижонов не жаловал. Привыкай, Панкратов. Это тебе не спа-курорт в Курортном районе.

​Он смотрел на меня пару секунд, прищурившись. В глазах прыгали злые искры, но потом он вдруг коротко хмыкнул. Напряжение спало.

​— Привидение, говоришь? — Арсений выпрямился. — Ну-ну. Передай своему деду, что спецназ в Питере я проходил в рамках корпоративного тимбилдинга, так что ледяной водой меня не напугать. Но если к вечеру трубы не оживут, я сам полезу в подвал. И поверь, после моего ремонта твоё привидение съедет отсюда первым.

​— Ишь какой боевой, — фыркнула я, но внутри почему-то шевельнулось уважение. Другой бы на его месте уже орал, требовал жалобную книгу и грозил судами, а этот держит удар.

​Весь день прошел под знаком грохота. Прикатил дядя Миша, они с Арсением заперлись в подвале, откуда периодически доносился лязг железа и суровые мужские междометия. Панкратов не брезговал — я сама видела, как он таскал какие-то грязные переходники и крутил гайки вместе с Мишей, измазав свою дорогую футболку в вековой пыли. Он реально пытался разгрести этот ад. Без нытья.

​К вечеру свист прекратился. Михаил уехал, а Арсений выполз на крыльцо, устало опустившись на ступеньку. Настоящий, взъерошенный, без своего столичного глянца.

​Я вынесла две кружки чая. Села рядом, протянув ему горячее стекло.

— Держи, реаниматолог. Воду-то дали?

​— Дали, — он жадно глотнул чай, даже не проверив, есть ли там мята. — Миша сказал, до осени дотянет, но схему менять надо полностью. Я уже набрал своим, на следующей неделе пришлют нормальные пластиковые трубы под реставрационный допуск.

​Он повернулся ко мне. Лицо у него было уставшее, но глаза улыбались.

— Так что передай деду — раунд за мной.

​— Ладно, передам, — я улыбнулась в ответ, глядя на море. Солнце как раз садилось, и волны казались золотыми. — Ладно уж, Панкратов. Раз ты проверку подвалом прошел... завтра покажу тебе, как правильно перебирать смеситель в пятом номере. А то ты там сегодня с дядей Мишей явно что-то не то прикрутил, у меня в раковине теперь вода свистит на три ноты выше.

​Арсений тихо рассмеялся, и этот звук — свободный, без деловой фальши — показался мне куда лучше, чем вся его вчерашняя папка с миллионными контрактами.

— Договорились, партнер. Завтра я готов учиться.

Глава 5

В мою дверь не просто постучали. В неё вбивали сваи. Ритмично, тяжело, с глухим осознанием собственной правоты. Так стучат люди, которые точно знают, что закон на их стороне, даже если этот закон не прописан ни в одном кодексе.

​Я скатился с кровати, на ходу натягивая джинсы. На часах не было и восьми.

Когда я рывком распахнул дверь, готовый высказать Соболевой всё, что думаю о её «привидениях» и методах побудки, слова застряли в горле.

​На пороге стоял местный трибунал. Впереди — баба Нина, та самая, что, по словам Лизы, снабжала отель пирожками. Очки на переносице, взгляд такой, будто она зачитывает смертный приговор. За её спиной маячили еще две боевые единицы: одна в пронзительно-синем платке, вторая — в глухом зеленом. Обе смотрели на меня как на колорадского жука, посягнувшего на лучший куст картошки.

​— Ты, значит, тот самый, — баба Нина поправила очки, припечатывая меня к паркету тяжелым авторитетом. — Который «Сказку» нашу под трактор пустить хочет.

​Я сделал глубокий вдох, понимая: один неверный шаг, одно высокомерное столичное слово — и меня здесь закопают прямо под фикусом в холле. С такими делегациями на строительных площадках в Питере я уже сталкивался. Переспорить их невозможно. Их можно только перевербовать.

​— Доброе утро, — я постарался включить максимум спокойствия и уважения, на которое был способен в восемь утра без кофе. — Никаких тракторов. Отель остается на месте. Будет реставрация. Всё строго по закону.

​— Законом он прикрывается, — подала голос та, что в синем платке. — Слыхали мы про ваши законы. Приедут, сломают всё, коробку свою стеклянную воткнут для богатеев, а нам потом куда? Тут дед Егор каждую дощечку руками лапал. Тут память.

​— Я не собираюсь ничего ломать, — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Баба Нина, посмотрите на меня. Если мы сейчас ничего не сделаем, этот сарай... простите, отель, сам сложится через пару зим. Дядя Миша вчера крышу смотрел — она держится на добром слове. Трубы гнилые. Я хочу влить сюда деньги, чтобы «Морская сказка» снова стала нормальным местом. Чтобы люди сюда пачками ехали. Будут люди — будут и ваши пирожки покупать, и компот вишневый.

​Старушки переглянулись. Мой аргумент про коммерческую выгоду от пирожков явно заставил их взять паузу. Баба Нина сощурилась, взвешивая мои слова на каких-то своих, внутренних весах.

​— А фасад? — подозрительно спросила женщина в зеленом платке. — Сдерете ведь всё. Сайдингом своим пластиковым обошьете, как в райцентре?

​— Никакого пластика, — твердо отрезал я. — Только дерево и штукатурка. Оставим белый цвет и голубые наличники, как на старых дедовских фотографиях. Я вчера их в холле видел. И люстру эту огромную, кованую, тоже оставим. Отдадим в чистку, отреставрируем — будет как новая.

​В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как на ржавой крыше воюют чайки. Баба Нина медленно перевела взгляд на своих соратниц, те едва заметно кивнули. Инквизиция сменила гнев на милость, хоть и пыталась держать марку.

​— Ну, смотри, Панкратов, — баба Нина погрозила мне узловатым, натруженным пальцем. — Если обманешь и дедову люстру на свалку выкинешь — мы тебе всей деревней такую реставрацию устроим, никакой ОМОН не спасет.

​Она круто развернулась и зашагала к лестнице. Но у самого поворота синий платок притормозил. Женщина обернулась и как бы между прочим бросила:

— Варенье у меня есть. Из костяники и вишни. Лизок зайдет — я ей банку передам для тебя. К чаю. А то бледный ты какой-то, городской.