​Я выдохнула, чувствуя, как ноги внезапно стали ватными. Если бы Арсений не подхватил меня под локоть, я бы точно осела прямо на этот вымытый им паркет.

​— Ну и сука же она, Панкратов, — прошептала я, утыкаясь лбом в его плечо. Сердце колотилось где-то в районе горла.

​— Типичный рейдер из девяностых, ничего нового, — он мягко погладил меня по спине, и я почувствовала, как его напряженные мышцы тоже постепенно расслабляются. — Раунд за нами, Соболева. Но она вернется. Адвокат проверит мои слова, поймет, что я не блефую, и они начнут искать лазейки в опекунстве.

​— Что нам делать?

​— Завтра пойдем к бабе Нине, — Арсений отстранился, заглядывая мне в глаза. В них снова появилась привычная, ироничная искра. — Пусть её «комитет» собирает подписи старожилов. Нам нужны железные характеристики на тебя и письменные подтверждения того, что Зина не появлялась здесь годами и не заботилась о матери. Опека такое любит. Организуешь?

​Я шмыгнула носом и наконец улыбнулась — впервые за этот бесконечный день.

— Баба Нина ради такого дела всю улицу на уши поднимет. Организую, партнер.

​Арсений улыбнулся в ответ, и в этой его улыбке было столько надежной, спокойной силы, что я окончательно поняла: дед Егор в своей записке точно не ошибся.

Глава 14

Районный суд встретил нас тяжелыми дубовыми дверями и неистребимым, въевшимся в гранитные стены запахом казенной бумаги и дешевого хлора. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Я до боли в пальцах натягивала рукава дедовского свитера, пытаясь скрыть, как сильно меня колотит.

​Арсений шел рядом. Его шаги — размеренные, уверенные — гулко отдавались в пустом коридоре. На нем был строгий темно-синий костюм, и вся его фигура транслировала глухую, непреклонную силу столичного девелопера, привыкшего выигрывать. Он не говорил пафосных слов. Просто держал меня за руку, и его широкая, сухая ладонь была единственной точкой опоры в этом кошмаре.

​— Готова, Соболева? — тихо спросил он, остановившись у двери зала заседаний.

​— Нет, — честно призналась я, глядя в его серые глаза. — Но бегать я не умею. Дед не учил.

​— Моя школа, — Арсений едва заметно улыбнулся и толкнул тяжелую дверь.

​В зале уже всё было готово. Тётя Зина сидела за левым столом, прямая как палка, в неизменном сером костюме. Её адвокат лениво перебирал листы в толстой папке с пластиковыми разделителями. Нас они удостоили лишь коротким, пренебрежительным взглядом.

​Я села за правый стол, и только тогда заметила, что на скамьях для публики сидит наш «комитет». Баба Нина, баба Клава и баба Шура — все три в строгих темных платках, притихшие, но смотрящие на меня с такой отчаянной, родной теплотой, что у меня мгновенно защипало в носу. Подписи старожилов, которые мы собирали весь прошлый день, сейчас лежали в нашей папке.

​— Прошу всех встать. Суд идет, — монотонно объявил секретарь.

​Судья — погрузневший мужчина с усталыми глазами и глубокими залысинами — сел на свое место и сухо кивнул стороне истца.

​Адвокат Зины поднялся первым. Его голос лился гладко, как машинное масло:

— Ваша честь, ситуация предельно прозрачна. Моя доверительница, Зинаида Петровна, является единственным законным опекуном своей матери, Анны Михайловны Соболевой, признанной судом недееспособной после перенесенного инсульта. Отель «Морская сказка» юридически принадлежит Анне Михайловне. Моя подзащитная действует исключительно в интересах подопечной — содержание объекта убыточно, здание разрушается. Мы требуем аннулировать незаконный инвестиционный договор, заключенный третьими лицами, и разрешить продажу имущества под застройку. Все документы опеки на руках.

​Судья мельком взглянул на бумаги и перевел взгляд на нас:

— Сторона ответчика, ваши возражения?

​Арсений поднялся спокойно, застегивая пуговицу пиджака.

— Ваша честь, мы заявляем о неправомерности действий опекуна. Во-первых, объект не разрушается — на данный момент зафиксированы и зарегистрированы неотделимые улучшения за счет привлеченных инвестиций, счета отеля вышли в плюс, появились первые бронирования. Но главное не это. Мы требуем приобщить к делу результаты независимой судебно-медицинской экспертизы, проведенной вчера в пансионате, где содержится Анна Михайловна.

​Зинаида Петровна резко выпрямилась, её идеальная укладка словно качнулась от сквозняка.

​— Мой клиент, — продолжал Арсений, кивнув в мою сторону, — вместе с главным врачом пансионата зафиксировали, что Анна Михайловна находится в ясной памяти. Да, её речевой аппарат нарушен после инсульта, но она полностью способна изъявлять свою волю. Более того, Зинаида Петровна умышленно скрыла последние медицинские заключения, чтобы спешно оформить опекунство в корыстных целях. И у нас есть свидетель.

​Тяжелая дверь зала заседаний тихо скрипнула.

​Я обернулась и почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Медсестра пансионата аккуратно завезла в зал инвалидную коляску. В ней сидела моя бабушка. Маленькая, хрупкая, завернутая в пуховый платок. Её лицо было бледным, но когда она увидела меня, её левая, непарализованная рука дрогнула, а в карих, точно таких же как у меня глазах, блеснули слезы.

​Зина вскочила с места, её лицо перекосило от ярости:

— Это цирк! Она недееспособна! Она не может ничего решать!

​— Тихо в зале суда, — рявкнул судья, осадив её тяжелым взглядом. Он поднялся и сам спустился к коляске. — Анна Михайловна, вы меня слышите?

​Бабушка медленно, но отчетливо кивнула. Её левые пальцы крепко сжали протянутую руку медсестры.

​— Вы давали согласие своей старшей дочери на продажу родового дома? — тихо спросил судья.

​Бабушка с трудом, превозмогая сопротивление мышц, покачала головой. Из её груди вырвался глухой, свистящий, но абсолютно понятный звук:

— Нет... Лиз-за... Дом.

​Она посмотрела на меня, и в этом единственном слове было всё: дед Егор, наше море, наши разбитые колени на пирсе и вся жизнь, которую Зина пыталась продать с молотка.

​Судья долго изучал документы, предоставленные врачом, затем вернулся на свое место. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как бьется крыльями о стекло случайная муха.

​— Суд постановил, — раздался гулкий голос судьи. — На основании вновь открывшихся медицинских обстоятельств и явного волеизъявления собственника, в удовлетворении иска Зинаиды Петровны о расторжении инвестиционного договора и продаже имущества — отказать. Органам опеки предписано провести пересмотр статуса опекуна в связи с возможным нарушением интересов подопечной. Дело закрыто.

​Сзади раздался дружный, победный выдох бабы Нины и старушек. Зина, бледная, с трясущимися губами, даже не взглянула на адвоката. Она схватила сумочку и быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу, ни разу не обернувшись. Её юрист семенил следом, на ходу застегивая портфель. Они проиграли. Окончательно.

​Я сидела, не в силах пошевелиться. Напряжение последних месяцев выходило наружу, и горячие слезы сами собой покатились по щекам, капая на рукава дедовского свитера. Каштановые пряди окончательно выбились из прически, закрывая лицо.

​Арсений опустился на стул рядом со мной, мягко притянул меня к себе за плечи и уткнул лицом в свое плечо, пахнущее хорошим парфюмом и текстилем.

​— Всё, Соболева, — тихо, с какой-то непривычной, глубокой нежностью произнес он прямо мне в ухо. — Отыграли. Отель наш. Никто его больше не тронет.

​— Наш... — прошептала я сквозь слезы, крепче хватаясь за лацканы его пиджака.

​Когда мы вернулись в «Морскую сказку», солнце уже стояло в зените, заливая холл ярким янтарным светом. За окном привычно и громко орали чайки, но этот крик больше не казался мне угрожающим. Это был голос моего дома.

​Я подошла к стойке регистрации, где на полке рядом со старым дедовским компасом лежала та самая пожелтевшая фотография. Взяла её в руки, бережно провела пальцем по стеклу, заменяющему рамку. На снимке дед Егор по-прежнему хитро улыбался, глядя в будущее.