Первым, — выкинув из кабины аварийный запас и оружие, вылез я. Сполз по обшивке, цепляясь за выступающие панели, ободрал ладонь о край закрылка и спрыгнул. Следом, кряхтя, спустился дядя Саша. Он прыгал тяжело, неуклюже, поскользнулся и чуть не упал, но удержался, схватившись за рукав моей куртки.

Я огляделся. Слева — степь. Белая, ровная, уходящая в серую мглу. Справа — город. Небольшой, когда-то с населением тысяч в двадцать-тридцать, не больше. Типичный райцентр где-нибудь в средней полосе. Многие здания — в основном хрущёвки, разрушены. Где-то обвалились перекрытия, где-то осыпались фасады, почти везде были выбиты стекла. Улицы заваленные мусором и засыпанные снегом. На перекрёстке лежал опрокинутый на бок грузовик. Чуть дальше виднелся обгоревший и ржавый остов автобуса. Присутствия люде не ощущалось. Ни следов, ни хоть какого-то движения.

Не долго думая, экипировались. У меня был АКСУ с двумя магазинами и ПМ в кобуре. У дяди Саши — тот же УЗИ, пистолет и четыре снаряжённых магазина. Гранат не было. Патронов — по полной выкладке, но это если не ввязываться в долгий бой.

Задерживаться не стали. Если тут есть люди, посадку наверняка видели. Поэтому рядом с машиной лучше не маячить.

Определившись с направлением, двинулись, стараясь не оставлять следов: шли по камням, по твёрдому насту, по обломкам кирпича, перепрыгивая через заносы. Цель — старая пятиэтажка с зарешеченными окнами первого этажа и уцелевшей крышей. В ней можно было переждать, осмотреться и понять, что делать дальше.

Хотя, сказать честно, я вообще не понимал, что дальше. Возвращаться пешком на базу? Но как? Точнее, куда? В самолёте понятно — он умный, сам дорогу находит. А вот так, пешочком? Где мы, а где база, и между нами — триста километров руин, снега и корповских патрулей? А если не на базу, а туда, откуда всё началось, — к порталу, к дикарям? Вдруг они снова ходят? Но опять же, куда именно? В какую сторону?

Дядя Саша споткнулся, едва не упал. Я подхватил его, удержал. Он выровнялся, отряхнул колено от снега и вдруг заговорил:

— Вот ты, Васёк, наверное, думаешь, что я того — крышей поехал?

Я пожал плечами. Мысли такие были. Но не в смысле «сбрендил», а в смысле — попал под внешнее влияние, как, впрочем, и многие другие.

— Знаю, знаю. Думаешь, думаешь. — Он замолчал, обходя сугроб, и, только завершив манёвр, едва не закончившийся падением, закончил: — Но это не страшно. Я сам так думал. Решил, что действительно того — с ума сошёл. Думаешь, я не понимаю, что происходит? Понимаю. Я ведь только краешком двадцать седьмые застал, и то — на пенсию уже собирался. А тут такая машина. Сел в кабину — и всё как родное. Ну ясно же, что не сам я. Что помогли.

Он остановился, перевёл дух. Пар от дыхания оседал инеем на бороде.

— А кто помог, для чего? Что попросит за это? Вот ведь где главный вопрос. Цена. Какая цена?

Я молчал. А что тут скажешь? Я сам не знал ответа.

— А может, мне уже заплатили за это? — продолжал рассуждать он.

Я спросил:

— Чем? Чем заплатили?

Дядя Саша остановился, достал пачку сигарет, выбил одну, потом вторую — мне. Тут же вытащил зажигалку, протянул. Я взял, щелкнул, закурил, вернул. Он прикурил, затянулся, выпустил дым и сказал негромко:

— Жизнью, Вася. Жизнью. Самым дорогим, что есть.

Я не ответил.

— Вот смотри. Взять любого миллионера, миллиардера на смертном одре. Лежит он и чует, что всё, капут пришёл. Ты спроси его: отдаст все свои богатства за пару деньков нормальной жизни? И ведь отдаст, отдаст всё что есть, и ещё и накинуть пообещает. И лишь всего за пару деньков. А я уже сколько добавкой небо копчу?

Я задумался. А может, он прав, и нам за все наши «страдания» уже уплачено? Мне так вообще с запасом отсыпали. А дядя Саша продолжил:

— И ведь какая жизнь. Вот, к примеру, — затянулся он, махнув рукой в сторону застывшего на грейдере самолёта, — когда бы я на таком полетал? Это ж совершенная машина!

Я хмыкнул, но сдержался, критику своего любимца он не воспринимал.

— А то, что поломался, — так все мы не без греха. Сам же видишь, мир едва теплится, обслуживают как могут. Недокрутили, видать, чего-то. Бывает. Постоит сейчас, подумает — и оклемается. Главное, чтобы чужой никто не появился.

Добравшись до первой пятиэтажки, мы зашли в подъезд и поднялись на пятый этаж, выбрав квартиру с окнами выходящими на грейдер.

Внутри все было разгромлено подчистую. Не так, как бывает после мародёров — когда ищут ценное, а остальное бросают. Здесь добывали дрова, разломав и унеся все что могло гореть. Деревянные рамы выдраны из окон, дверные коробки сорваны, межкомнатные двери отсутствовали. Даже плинтуса — и те сняли.

Из мебели остался только диван. Точнее, половинка дивана. Кто-то разломал его надвое, выпотрошил внутренности, и теперь рваная «мякушка» сиротливо лежала у стены, выставив наружу ржавые пружины и клочья пожелтевшего поролона. На кухне — та же картина.

Я подошёл к окну, выглянул. Грейдер просматривался отлично, и на ней, чуть в стороне, тёмный силуэт нашего Су-57.

То что надо.

Скинув рюкзак на пол, дядя Саша поправил разодранную обивку дивана и уселся сверху. Я сел рядом. Температура в помещении была как на улице — градусов пять минус, не больше, — но здесь, в уголке, хотя бы не дуло.

Дядя Саша молчал, откинувшись на стену. Мне тоже не хотелось говорить. Лень. Или нечто иное. Пустота. Безразличие. На какой-то миг мне даже показалось, что если бы кто-то предложил вечный покой — я бы согласился. Просто закрыть глаза. И всё.

Хотя после всего, что приключилось со мной за последние годы, я не верил ни в ад, ни в рай. В перерождение тоже не верил. Да и толку от него, даже если оно есть? Какой смысл, если ты всё равно ничего не будешь помнить? Даже если душа существует, личность стирается. Это как взять коллекционную машину — что-нибудь из классики, ну, скажем, «Хорьх» девятьсот тридцатых годов, — расплавить её и из этого же металла сделать новую. Перерождение ли это? Однозначно нет.

Так что верил я лишь в себя, да в дядю Сашу. Ну и еще в то, что на грейдере стоит потухший пятьдесят седьмой. А души, переселения и прочее — сказки для тех, кому страшно засыпать в темноте.

Сидели так долго. Даже дреманули слегка — я провалился в какую-то серую муть без снов, дядя Саша уронил голову на грудь и затих. Потом он завозился, достал пачку, протянул мне. Я взял. Закурили. Дым повис в холодном воздухе, неспешно потянулся к выбитому окну.

Я встал, выглянул наружу. Пятьдесят седьмой стоял на том же месте. Вокруг ни души. Сев обратно, я затянулся, выпустил дым.

— Что дальше? — спросил дядю Сашу.

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Ждём.

— Чего именно?

— Не знаю. Знака какого-нибудь.

Я задумался. А что, если заглохший истребитель и есть знак? Знак, что бросать надо всё и валить отсюда. И в то же время — как валить? Нет, куда валить понятно, приблизительно, но всё же. А вот сам переход…

Докурив, дядя Саша полез в рюкзак, достал оттуда фляжку, протянул мне. Я мотнул головой:

— Пить не хочу.

— Так ты не пей, ты выпей, — сказал он.

Я свинтил пробку, принюхался.

— Спирт, что ль?

— Ага.

Я чуть пригубил. Вообще не любитель, спирт я тем более не переносил. Но сейчас понимал — надо. Не для сугрева, так хоть для успокоения. Ну или хрен знает чего. В общем, хлебнул немного. Обожгло, но провалилось. Передал флягу дяде Саше. Тот отпил, вернул обратно. Я приложился снова. И так — пока не во фляге не перестало булькать.

Но спирт не брал. Мы сидели в полумраке разгромленной квартиры, и молчали. А потом — неожиданно, словно прорвав какую-то заслонку в мозгу, — нахлынули воспоминания. Первый день. Тот, с которого всё началось.

Я помнил его до мельчайших деталей. Холодное мартовское утро, пустота в кране вместо привычного журчания воды. «Опять насос…» — обречённо подумал я тогда, ещё не зная, что никакого насоса больше нет. Что нет больше ничего — ни электричества, ни связи, ни привычного мира за околицей. Помнил, как одевался в темноте, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить домашних. Как вышел на улицу, кутаясь в куртку, и отметил про себя, что погодка совсем не весенняя — холодно, сыро, промозгло. «Ладно, скоро растает, и будем ругать жару…» — подумал я тогда.