Но самое главное — мы нашли целый состав с удобрениями. Аммиачная селитра в мешках. Мочевина. Суперфосфат. Калийная соль. Тонны и тонны того, что может заставить землю родить хлеб, а не жухлую траву.

Чуть поодаль стояли новенькие на вид хопперы с надписью «Зерно». Замки на них были сорваны, кучки пшеницы рассыпаны на рельсах.

— Смотри, — показал я дяде Саше на длинную платформу с негабаритным грузом. — Трансформаторы. Силовые, высоковольтные. И катушки кабеля.

— Эх, Вася, — дядя Саша присел на рельс, закуривая. — Тут работы — на год. И это только разобрать и вывезти. Жаль, портал далеко, и тепловозов нет.

Мы прошли вдоль путей больше километра, но не нашли ни одного целого локомотива. Все были разбиты, сожжены или просто искорежены так, что восстановлению не подлежали. Я прикинул масштаб. Сотни, если не тысячи вагонов. Половина как минимум гружёные. Только какие-то варвары разбили все тепловозы. Зачем — непонятно. Может, чтобы никто не мог увести составы, а может, просто ради развлечения.

Нагулявшись и получив общее представление о свалившейся нам на голову богатстве, мы пошли обратно к погрузчику. Обдумывая увиденное.

Узел был кладовой, способной обеспечить развитие нашего поселения на десятилетия. Но как всё это вывезти?

Да, тепловоз у нас в посёлке есть. Но чтобы подогнать его сюда, нужно проложить рельсы километров на двадцать пять. Задача на первый взгляд невыполнимая, но если разложить по полочкам, вырисовывалось следующее. Техника у нас теперь имеется: бульдозеры, экскаваторы, погрузчики, тягачи с низкорамными трейлерами. Рабочие руки тоже — больше тысячи пленных немцев. Рельсы и шпалы мы видели тут же на платформах, так что материал для пути не проблема. Сначала экскаватором и бульдозером расчищается и выравнивается полоса. Потом на трейлерах подвозятся шпалы и рельсы. Бригады укладывают их, сшивают накладками — работа монотонная, но не требующая высокой квалификации. По километру в день, если организовать людей в две смены. Двадцать пять дней — и ветка готова. Дальше по ней своим ходом перегоняем тепловоз, цепляем платформы, гружённые самым ценным, и тащим в посёлок. А потом — второй рейс, третий. За полгода можно вывезти всё, что нужно.

Идея была сырая, но я привык к тому, что мысль, зацепившаяся за край сознания, рано или поздно прорастает в план. Дядя Саша, словно подтверждая мой замысел, затушил окурок и, забираясь в кабину, сказал:

— Ничего, Вася. Отметим на карте. Вернёмся. Никуда эта железная рухлядь не денется. А ты пока думай, как нам сюда портал поближе пробить.

Мы объехали узел по широкой дуге, и впереди снова потянулись городские кварталы. Погрузчик мерно рычал, переваливаясь через брошенные машины и кучи мусора. Я уже начал подрёмывать, когда дядя Саша сбросил газ и присвистнул.

— Глянь-ка, — сказал он, кивая влево.

Я повернул голову. Библиотека. Одноэтажное здание с колоннами, построенное, похоже, ещё в середине прошлого века. Окна местами выбиты, над входом — вывеска с хорошо читаемыми буквами.

— Зайдём? — спросил я.

— А чего нет. Всё равно по пути.

Мы остановили погрузчик, выбрались. Я толкнул тяжёлую дверь, и мы вошли внутрь.

У стойки регистратуры, скорчившись, лежал уже засохший труп женщины. На ней всё ещё были очки с толстыми линзами, а на плечах — остатки серого кардигана. Возможно библиотекарша.

— Смотри, — дядя Саша обвёл рукой читальный зал. — Всё на месте. Мародёров не было.

Действительно. Стеллажи стояли ровными рядами, книги — на своих местах. Я прошёлся, провёл пальцем по корешкам. Толстой, Достоевский, Пушкин. Энциклопедии. Атласы, словари. Всё это богатство пылилось здесь, никому не нужное.

— Это надо бы в первую очередь вывозить. — сказал я.

— Руки не дойдут, — резонно заметил дядя Саша.

Я вздохнул. Он был прав. Список Твердохлебова, железнодорожный узел, строительство, топливо, оружие — всё это отодвинет книги на задний план. Никто не пошлёт людей разбирать библиотеку, когда нужно восстанавливать электростанцию. Но оставить это здесь, зная, что порталы скоро закроются и второй шанс исчезнет навсегда, мне было жаль.

— Давай тогда хоть сейчас что-нибудь прихватим? — предложил я.

Дядя Саша не отказался. Таскать тяжести ему не хотелось, но он понимал, нам это ничего не стоит, а пользы будет — на поколения.

Не задерживаясь, мы начали перетаскивать отобранные стопки. Я брал по два десятка книг сразу, прижимая их к груди. Дядя Саша справлялся иначе: он грузил стопку на плечо, придерживая ладонью, и нёс, чуть пригнувшись, как несут мешок с крупой.

Лопата стояла низко, почти у самой земли, так что укладывать было удобно — не надо тянуться вверх. Я аккуратно выравнивал ряды, чтобы книги лежали плотно и не разлетелись на ходу. Вначале — самые толстые, энциклопедии формата А4, потом — справочники поменьше. Щели затыкали брошюрами и журналами по технике, найденными тут же.

Когда лопата наполнилась почти доверху, я прикинул, не взять ли ещё одну стопку, но места уже не осталось.

— Больше не лезет.

Дядя Саша кивнул. Мы забрались в кабину, и погрузчик, рыча, покатился дальше.

Немного проехав, буквально пол квартала, на перекрёстке я заметил вывеску, висевшую на одной петле. «Краеведческий музей». Здание было старым, купеческой постройки, с лепниной по фасаду и выбитыми окнами первого этажа.

— Заглянем? — предложил дядя Саша.

Я кивнул, и мы остановили погрузчик. Музей встретил нас хаосом. Витрины были разбиты, всё, что можно было унести, — унесли. То, что нельзя, — растоптали, сломали, опрокинули.

Мы прошлись по залам. В одном из них, видимо, была экспозиция крестьянского быта. Деревянные прялки валялись на полу, некоторые расколоты — скорее всего, их просто отшвырнули в сторону, когда искали что-то более ценное. Глиняные горшки и крынки превратились в черепки. Кто-то не поленился растоптать каждый. Чугунные утюги и ухваты не тронули, но раскидали по углам, словно мусор.

В следующем зале, где раньше, судя по табличкам, выставляли археологические находки, зияли пустые постаменты. Каменные топоры, наконечники стрел — всё исчезло. Стеклянные колпаки, под которыми лежали мелкие экспонаты, разбили, а сами экспонаты украли.

В зале природы царило жуткое запустение. Чучела зверей — лисы, волка, медведя — повалили, шкуры на них порвали, стеклянные глаза выковыряли. Из одного медведя торчали пружины. Кто-то проткнул его ножом ради забавы. Птиц в витринах лишили перьев, часть просто смахнули на пол, и они лежали растоптанные, вперемешку с осколками.

— Мамаево побоище, — пробормотал дядя Саша, перешагивая через остатки деревянного ткацкого станка.

— Ага. Всё ценное унесли, остальное сломали.

Мы прошли в зал воинской славы. Там было ещё хуже. Муляжи оружия, учебные гранаты, противогазы — всё, что могло сойти за настоящее, исчезло. Манекены опрокинули, с них сорвали гимнастёрки и шинели. Ордена и медали из витрин, даже муляжные, пропали.

— Вот это рвение, — хмыкнул дядя Саша. — Как будто золото искали.

— Искали всё, что можно продать или использовать. А остальное — от злости.

Я оглядел разгромленный музей и понял, что здесь нам ловить нечего. Всё ценное отсюда уже вынесли. Осталась только память о том, что было, да и та изуродованная, поруганная. Мы развернулись и пошли обратно к погрузчику. На душе было гадко.

Следующей остановкой стал киоск «Газеты и журналы». Я заметил его на углу, когда мы уже почти проехали мимо. Уже стемнело, так что осматривали с фонариком. Луч выхватывал из темноты мокрые, слипшиеся пачки журналов, разбухшие от воды газеты, какие-то открытки. Всё это после недавнего потопа превратилось в бумажную кашу. Целью моей были не газеты, разумеется. Я искал карту города. В библиотеке не нашёл, в торговом центре — тоже. А здесь, едва заглянув под прилавок, почти сразу обнаружил то, что нужно. Сложенный в несколько раз большой лист, упакованный в целлофан. Повезло. Единственная вещь во всём киоске, оставшаяся сухой.