Кровь. Если через нее передается, то в ней след и должен остаться.
Идея зажглась в нём с такой силой, что он не мог усидеть на месте. Ждать утра, ждать, пока в Москве появится ещё десяток жертв с мелкими ранениями? Нет. Доказательства нужно искать здесь и сейчас.
Он вышел в пустой ночной коридор. В хирургическом госпитале, даже ночью, жизнь не замирала — доносились приглушённые шаги дежурных сестёр, стоны из палат. Ковалёв направился в самый дальний, тихий корпус — патологоанатомическое отделение и лабораторию. Там, он знал, иногда засиживался до ночи один человек.
Дверь в серологическую лабораторию была приоткрыта, из щели лился тусклый свет керосиновой лампы. Ковалёв постучал и вошёл.
За столом, заваленном пробирками, колбами и увесистыми фолиантами, сидел пожилой человек в выцветшем халате. Платон Игнатьевич Ветров. Сухопарый, с жидкими седыми волосами, зачёсанными за большие уши, и толстыми очками в стальной оправе на кончике носа. Он был одним из последних докторов «старой школы» — до революции работал в институте экспериментальной медицины, знал европейские языки и методики, которые сейчас многим казались ненужной блажью.
— Товарищ Ковалёв? Леонид? — удивлённо поднял голову Ветров. — Вы ещё здесь? А я слышал, весь цвет наркомздрава и ЧК на штурм какого-то притона умчался. Думал, вы с ними укатили.
— Не совсем, Платон Игнатьевич. Я к вам по делу. Мне нужна ваша помощь. Срочно. Идея появилась, которая не терпит до утра.
Ковалёв сел напротив и без предисловий изложил свою гипотезу: новый путь заражения через кровь и необходимость найти в крови переболевших следы встречи с возбудителем.
Ветров слушал, не перебивая, медленно протирая стекла очков. Когда Леонид закончил, старый серолог тяжело вздохнул.
— Мысль, конечно интересная, но то, о чём вы говорите… это область иммунологии. Наука тёмная, полная предположений. Агглютинация, преципитация, реакция связывания комплемента… Методики сложны, реактивы дефицитны. И что вы хотите найти? Антитела? Да, мы предполагаем их существование. Мечников, Эрлих… Но увидеть их, измерить…
— Но можно попытаться обнаружить их наличие косвенно! — продолжил Ковалёв.
— Косвенно?
— У нас есть сыворотка выздоровевших. От той же Лоры Ротенберг, которую лечили экспериментальным препаратом. Её кровь должна быть особенно интересна. И есть сыворотка от погибших — та, что взяли при вскрытии. Если в крови выживших есть некий защитный фактор, которого нет у погибших… если мы сможем показать, что эта сыворотка что-то делает с заразным началом…
— Это что же, как с тифом хотите?
— Примерно.
Ветров посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Вы предлагаете искать иглу в стоге сена, не зная, как выглядит игла, — сказал он наконец. — Впрочем… стог этот у нас под боком. И ночь длинная. — Он встал и подошёл к холодильному шкафу, громко скрипнувшему дверцей. — У меня есть образцы. Сыворотка трёх выживших после тяжёлой формы «испанки». И… небольшой запас стерильных фильтратов из лёгочной ткани умерших. Предполагаемого возбудителя, прошедшего через фильтр Шамберлана. Я готовил их для своих опытов… которые никто не санкционировал и не финансировал. Я пока все принесу, а вы поставьте чайник.
Через полчаса все было готова. На столе, под ярким светом настольной лампы (Ветров подключил её к редкой в госпитале розетке), стояли ряды пробирок. Ветров с невозмутимым видом алхимика разводил препараты, перемешивал, звенел стекляшками.
— Мы проведем грубый, но наглядный опыт, — пояснял он Ковалёву. — Метод нейтрализации in vitro. В эти пробирки я внесу фильтрат, предположительно содержащий заразное начало. А в эти — добавлю к нему сыворотку переболевших. Потом эту смесь введём подкожно лабораторным кроликам. Если в сыворотке есть нейтрализующее вещество — кролик, получивший «обработанную» смесь, должен заболеть слабее или не заболеть вовсе.
— А где мы возьмём кроликов ночью? — спросил Ковалёв.
— В виварии на чердаке, — усмехнулся Ветров. — Я их там для личных нужд держу. Не для еды, для науки. Идёмте.
Опыт был поставлен грубо, с массой допущений, но Леонид понимал — сделать лучше сейчас не получится. Пока кролики в своих клетках спокойно жевали капусту, не подозревая о своей роли, Ветров и Ковалёв вернулись к микроскопу.
— А теперь давайте посмотрим на то, что мы можем увидеть, — сказал Платон Игнатьевич. Он приготовил мазки крови: от здорового донора, от недавно заболевшего и от выздоровевшего. — Мы не увидим сам вирус. Но мы можем увидеть реакцию клеток.
Он настроил микроскоп, и Ковалёв прильнул к окуляру. В поле зрения копошились лимфоциты, эритроциты… ничего особенного.
— Сейчас, — прошептал Ветров. Он капнул на мазок немного того самого фильтрата, а затем специальный краситель. — Если в сыворотке есть специфические антитела, они должны связаться с антигенами в этом фильтрате. А связанный комплекс… может дать едва уловимый осадок, который окрасится иначе.
Минуты тянулись мучительно долго. И вдруг Ковалёв заметил то, чего не было в других мазках. Вокруг некоторых клеток и в межклеточном пространстве появилась едва заметная, тончайшая дымка из мельчайших окрашенных гранул. Нечто, напоминающее иней.
— Видите? — голос Ветрова дрогнул от волнения. — Это… это оно. Черт вас побери, вы оказались правы! Неспецифическая реакция преципитации. Крайне слабая, но она есть! Её нет в мазке больного в остром периоде. И нет в мазке здорового. Она есть только у переболевшей. Её кровь узнаёт этот фильтрат. В ней есть что-то, что с ним реагирует.
Ковалёв выпрямился.
— Это подтверждает, — тихо сказал он, — что болезнь вызывает специфический агент. И организм способен вырабатывать против него защиту. Значит, и наш искусственный штамм, передающийся через кровь, — это тоже специфический агент. И против него… теоретически… тоже можно выработать защиту. Вакцину.
— Теоретически, — осторожно кивнул Ветров, снимая очки. — Но между этой дымкой под микроскопом и вакциной — пропасть, молодой человек. Пропасть лет в двадцать упорного труда. Так что, как бы не была хороша ваша теория — реализовать ее не удастся. По крайней мере прямо сейчас. Смиритесь с этим. И идите спать — уже поздно, нам нужно всем отдохнуть.
Но идти спать Ковалев не торопился.
* * *
Подворотня оказалась не тупиком, а узким проходом во внутренний двор. Иван Павлович влетел в него и сразу же пригнулся: прямо перед ним, в трёх шагах, в полумраке двора завязалась жестокая схватка. Шлоссер, повалив на землю одного бандита, отбивался от второго, пытавшегося ударить его прикладом револьвера. А высокий громила с ящиком рвался к дальним воротам.
Внезапно из распахнутой настежь чёрной двери конторы на крыльцо вывалились, отстреливаясь на ходу, ещё двое.
— Коляску! — заорал кто-то из нападавших внутри. — К чёрту всё, к ландо!
И тут из парадной двери прогремел голос Валдиса:
— А ну стоять! Кто сдаётся — останется жив! Кто стреляет — тому крышка!
Бандиты замешкались. И этим воспользовался Валдис. Он выскочил из-за угла лестничной клетки, и выстрелил в самого крупного из бандитов, пытавшегося поднять оружие — в Пахома. Тот рухнул, как подкошенный.
«Убил⁈» — проскользнуло в мыслях у Ивана Павловича. Но услышав стон Пахома, понял — ранил в ногу.
— Все на пол! Руки за голову! — закричал Валдис, и его команду поддержал громовой рык Шлоссера, который, наконец, скрутил своего противника.
Цепная реакция. Увидев падение своего атамана, оставшиеся бандиты стали бросать оружие.
Пахом, видя полный крах, зарычал:
— Стреляйте в полицаев! Трусы! Ну живо! — Валдис грубо оборвал его, придавив коленом его простреленную ногу к земле. Пахом истошно закричал.
— Сдаемся, товарищи чекисты. Не стреляйте! — тут же оживились бандиты.
— Заткнись, мразь. Стреляйте! — не унимался Пахом.
Тем временем Иван Павлович и Шлоссер обезоруживали и согнали в кучу остальных. Среди них были и те самые трое из ландо: бледные, трясущиеся, вся бравада с которых слетела мгновенно.
