Махнув рукой, доктор поспешно вышел в коридор.

И вовремя! В кабинете давно уже надрывался телефон: массивный, черный.

— Слушаю, директор…

— А, Иван Павлович, батенька, здгавствуйте! Как ваши делишки? Как Анна Львовна?

— Спасибо, Владимир Ильич. Все хорошо. Здравствуйте.

Звонил Ленин. Интересовался, как идет производство, готовы ли к встрече американской делегации, не нужно ли чего срочно…

Под самый конец разговора Ильич вдруг поинтересовался… Николаевой Настей!

— Работает у вас такая, Иван Павлович?

— Да-а… Лаборанткой. Нареканий к ней нет.

— Вот и славненько! — посмеялся в трубку Владимир Ильич. — Вы, батенька, вот что… Особых условий ей не создавайте… но и не придирайтесь по пустякам. Относитесь ровно, как ко всем прочим…

— Так я, Владимир Ильич, ко всем именно так и отношусь.

Странный вышел разговор. Насколько знал Иван Палыч, Ленин никогда «своим людям» открытого покровительства не оказывал и никого за них не просил. Хотя, особой-то просьбы и сейчас не было. Относится, как ко всем, ровно. Так, а как иначе-то?

Делегацию привезли в Люберцы уже ближе к обеду, на просторном «Руссо-Балте», куда, кроме шофера и сопровождающего чекиста, уместилось еще пять человек, включая переводчика, унылого вислоносого типа в куртке с барашковым воротником.

— Здравствуйте, Иван Павлович! — из машины первым выскочило чекист — Яков Блюмкин, и доктор, честно говоря, этому был удивлен. После всего того, что натворили левые эсеры, Блюмкин не только сохранил свой пост начальника иностранного отдела, но весьма упрочил влияние. Небось, выдал кого-то из своих и подал заявление в РКП (б), как еще с прошлого года стала именоваться большевистская партия.

В модном светло-сером пальто с белым шелковым кашне, с непокрытой головою, юный девятнадцатилетний чекист, как всегда был обаятелен и элегантен. Поздоровавшись с доктором, Яков представил ему выбравшихся из машины людей, трех американцев и примкнувшего к ним француза, представителя президента Раймона Пуанкаре. Впрочем, американцы тоже оказались не простые.

— Мистер Джон Далтон, — по очереди представлял чекист. — Фирма «Далтон и Далтон», частный капитал.

Кивнув, кругленький, добродушного вида капиталист в забавном клетчатом пальто, протянул руку.

— Мистер Джереми Лайвси, фирма «Лайвофарм»…

Сухопарый пожилой дядечка с седыми усами церемонно приподнял котелок.

— Мистер Саймон Джерси, представитель президента Вилсона, — третий представился сам, пусть и с заметным акцентом. Коренастый, с темно-рыжей бородой и перебитым носом, он чем-то походил на бывшего боксера.

— Месье Анри Анрио, представитель президента Пуанкаре, — представляя юркого чернявого француза в черном полупальто и полосатых брюках, улыбнулся Блюмкин. — Только что из Парижа! Ну, что, господа? Прошу!

Конечно же, особый интерес у гостей вызвала лаборатория. Смотрели, восхищались, расспрашивали… даже с разрешения директора — «господина Петрова» поговори с работниками об условиях труда. Американцы — через переводчика, тоже явного чекиста. А вот француз нашел себе собеседника сам. Вернее — собеседницу: уединившись в уголке, у стола для чистых реторт и пробирок, месье Анрио оживленно болтал… с Николаевой Настей!

Ну, естественно, какой же француз пропустит столь обворожительную красотку?

Лаборантка отвечал довольно бойко, тоже по-французски…

Правда, Иван Палыч не обращал на это никакого внимания — не до того было. Показывал американцам цех, склады, двор…

Около двух часов гости уехали, вежливо отказавшись от предложенного обеда. Как втихаря пояснил Блюмкин, у них был заказан «Яръ».

Прощаясь, доктор лишь хмыкнул:

— Ну, как же, как же — цыгане! Катя Ларина! Нашей-то столовой не чета… А мы, между прочим, фисгармонию покупать собрались! Тоже песни петь будем, не хуже цыганских.

— Здоровы вы про песни! — заценила шутку лаборантка.

— Да-да, — Иван Палыч рассеянно потер переносицу. — Ну, что же, товарищи… Прошу на обед… а потом — на работу. С новыми, так сказать, перспективами. Пока толком неясными.

Сотрудники потянусь в столовую, осуждая приезжих капиталистов.

— А тот-то, клетчатый! Ну, как с карикатуры в «Репейнике»! Типичный капиталист.

— А бородатый-то, борода! Ну, чистый разбойник!

Доктор тоже собрался идти пообедать, как вдруг почувствовал, как кто-то взял его под руку. Пахнуло духами.

Лаборантка! Настя Николаева… И что же нужно?

— Иван Павлович, мне надо вам кое-что сказать, — сверкнув чудными серо-зелеными глазами, девушка огляделась по сторонам.

— Ну, так говорите же, — пожал плечами доктор. — Такое впечатление, что вы хотите поведать мне какую-то страшную тайну!

— Да не тайну, — отмахнулась красотка. — Так, одно наблюдение. Француз — никакой не француз и, уж точно, не парижанин! Париж он не знает совсем. Бульвар Распай вовсе не пересекается с бульваром Капуцинок! Нет там никакого — «на углу». А уж Les Champs-Elysées с Champ de Mars ни один француз не спутает.

Настя Николаева…

Весьма интересную информацию она дала. Но… откуда она сама это все знает — особенно в расположение улочек в Париже?

Настя, Настя…

Каштановые локоны, серо-зеленые глаза с поволокой, безупречная, поставленная речь. И этот французский. Не то чтобы доктор был полиглотом, но уровень — он чувствовал — был не «выучила по самоучителю». Этот живой, парижский, чуть снисходительный сленг, с которым она щебетала, поправляя «француза».

«Откуда? Из знатной семьи? Из бывших?» — лениво покрутилась мысль. Да, вполне. Дочерей дворян, купцов, промышленников раньше учили языкам и манерам. Революция смела их мир, но знания-то остались. Многие такие девушки теперь пробивались как могли: секретаршами, переводчицами, актрисами. Лаборанткой на фармфабрике — почему бы и нет? Работа чистая, перспективная. И обаяние, данное природой и воспитанием, помогало ей мгновенно вписываться в любой коллектив.

Но тогда — зачем ей было подходить и рассказывать про Анрио? Рисковать? Простая «бывшая» скорее бы молчала, боясь привлечь внимание. А Настя — не побоялась. Более того, сделала это легко, почти игриво, как будто разоблачать шпионов для нее — привычное дело.

А еще эти гости… Клетчатый добряк Далтон, сухой Лайвси, боксер Джерси и этот «парижанин», не знающий Парижа. Благотворительное общество? При нынешней блокаде и хаосе в Европе? Сомнительно. Очень. Скорее уж разведка или, что вероятнее, частный бизнес. Крупные фармацевтические фирмы, почуяв запах денег и будущего рынка, которые нес с собой пенициллин.

Хотят украсть технологию?

А что, если этот разговор Насти и гостей — не разоблачение, а… отвод глаз? Чтобы создать себе образ бдительной сотрудницы, отсекая подозрения от себя самой? Или, наоборот, она — наш агент? Внедренный ЧК? Отсюда и безупречный французский, и смелость, и… интерес Ленина? Владимир Ильич ведь специально о ней спросил, велел «относиться ровно». Мол, не тронь. Странная просьба. Тогда почему не предупредил напрямую? Не доверяет?

Сколько же вопросов!

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он должен был что-то сделать с информацией про фальшивых гостей. Позвонить Валдису? Но Блюмкин, который их сопровождал, и так из ЧК. Значит, они уже под колпаком? Или Блюмкин, с его сомнительным прошлым и связями с эсерами, мог быть в доле? Нет, паранойя. После провала мятежа левых эсеров и его личного «подвига» с Каплан, Яша, кажется, окончательно определился и рвался доказать лояльность. Вряд ли он рискнул бы вести двойную игру с иностранцами прямо под носом у Дзержинского.

«Значит, ЧК в курсе. Возможно, даже провоцируют. А я — просто зритель в этом спектакле. Или… одна из фигур на доске», — с горечью подумал Иван Павлович.

Как же он устал от этих игр. Его место — у микроскопа, у операционного стола, у ферментера. Не в этой паутине подозрений.

Он потянулся к телефону, чтобы все же набрать Иванова и просто поделиться своими соображениями по-дружески. Но в этот момент аппарат на столе резко и настойчиво зазвонил сам, разрывая тишину кабинета. Иван Павлович вздрогнул, отдернув руку, словно от огня.