— С местом для тебя, если ты захочешь.

Вот это «если» слишком поздно. Слишком красивое. Слишком удобное.

Я отхожу к столу, беру распечатку фальшивой доверенности Алисы, просто чтобы руки были заняты. Если руки заняты бумагой, они не дрожат так заметно.

— Ты собирался сказать?

— Да.

— Прекрасно. У нас уже традиция. Все собирались сказать Марине правду в удобное время.

Андрей принимает удар молча.

И это тоже бесит. Лучше бы спорил. Сказал бы, что я несправедлива, что хлебозавод не имеет отношения, что он ничего плохого не сделал. Но он снова стоит и понимает, что секрет — это секрет, даже если в нем нет кражи.

— Почему Вероника знает? — спрашивает Петр Аркадьевич.

Андрей отвечает уже ему, но взгляд держит на мне.

— Проект обсуждался с несколькими девелоперскими подрядчиками. В презентации были варианты арендаторов. «Теплый хлеб» упоминался как потенциальный локальный бренд. Без согласия, без договора, как концепция. Документы могли утечь из команды или через арендный контур «Галереи Север».

— То есть Вероника могла использовать это против Марины Викторовны, показывая, что вы заранее готовили ей новую площадку? — уточняет юрист.

— Да.

Я закрываю глаза.

Вот как это выглядит со стороны: Андрей дал деньги на старт пекарни. Андрей остановил оформление знака на Олега. Андрей сидит у меня в пекарне. Андрей ночует у меня или я у него. Андрей владеет старым хлебозаводом, где был проект с моей пекарней. Вероника берет всё это, режет на нужные куски, подает в городской чат — и я снова женщина, чей бизнес якобы существует благодаря мужчине.

Меня сейчас вывернет не от фактов. От их вкуса.

— Я не поеду к ней одна, — говорю.

— Ты вообще не поедешь, — резко говорит Андрей.

Вот тут я открываю глаза.

— Не начинай.

Он сразу слышит тон, но в этот раз не отступает полностью.

— Марина, старый хлебозавод — пустой объект. Большая территория, несколько входов, мертвые зоны камер. Это ловушка.

— Я сказала, что не поеду одна. А ехать придется.

— Полиция поедет.

— Полиция поедет. Юрист поедет. Ты поедешь. Олег останется здесь и даст показания.

— Я поеду тоже, — говорит Олег.

— Нет.

— Она знает мои документы, мои деньги, мою дочь. Я поеду.

— Ты уже поездил с Вероникой по моей жизни. Хватит.

Он сжимает губы.

— Я отец Алисы.

— Тогда веди себя как отец: помоги юристу, дай доступ ко всему, что у тебя есть, и перестань лезть туда, где твоя вина создает шум.

Олег бледнеет, но кивает.

Андрей смотрит на меня жестко.

— Если ты едешь, то только под контролем полиции и моей охраны. Внутрь без сигнала от группы не заходишь.

— Ты мне условия ставишь?

— Да.

В комнате становится тише.

Он делает вдох, и я вижу, как сам удерживает себя от лишнего. Но дальше говорит твердо:

— Да, ставлю. Можешь злиться. Потом. Сейчас человек, который подделал подпись, пытался ударить по Алисе и зовет тебя на мой объект, хочет вытащить тебя из правового поля. Я не позволю тебе заходить туда как приманке.

— Ты не позволишь?

Старое слово опять встает между нами. Но на этот раз в его глазах не контроль. Страх. Голый, тяжелый, мужской страх за меня, который он уже не успевает упаковать в уважительные формулировки.

— Я прошу, — говорит он тише. — Не делай из себя доказательство храбрости. Ты и так уже всем всё доказала.

Эта фраза попадает в усталое место.

Я отвожу взгляд к окну. Темный двор, старая кухня, коробки «СоколФуд», Раиса Ильинична в коридоре, участковый, юрист, бывший муж, новая правда Андрея. Хочется домой. В пекарню. В тот мир, где главная проблема — недовоз миндальной муки. Но мира больше нет. Его разорвали, и теперь я сшиваю заново, грубо, на виду у всех.

— Хорошо, — говорю. — Без самодеятельности. Но я еду.

Андрей кивает.

— Спасибо.

— Не радуйся. По хлебозаводу мы поговорим отдельно.

— Знаю.

План собирается быстро.

Петр Аркадьевич связывается со следователем. Андрей — с охраной объекта и службой безопасности. Участковый передает информацию. Ксения остается с Катей и Раисой Ильиничной до приезда следственной группы. Олег дает доступ к своим перепискам с Вероникой и Артемом. В одной из них действительно всплывает старый хлебозавод — Вероника писала: «Лавров уже приготовил ей новую сцену. Надо показать, что они действовали вместе с самого начала».

Вот и мотив.

Разрушить не только пекарню. Разрушить мое право выбрать Андрея без подозрения, что он заранее расставил декорации.

На старый хлебозавод мы едем через час.

Ночь густая, влажная. Объект стоит у набережной, огромный темный корпус с выбитыми окнами в старой части и новыми строительными щитами по периметру. Когда-то здесь пахло дрожжами на весь район. Я помню это место смутно: в детстве мама водила меня мимо, говорила, что настоящий хлеб начинается с честного труда. Потом завод закрыли. Здание стояло пустым, серым, никому не нужным. И вот теперь выясняется, что Андрей купил его три года назад и видел здесь место для меня.

Я не знаю, что чувствовать.

Злость есть. Обида есть. Но вместе с ними — странная боль от того, что мужчина строил в голове мое будущее, пока я жила в браке, который трещал по швам. Это неправильно. И трогательно. И снова неправильно. Моя жизнь в последнее время вообще перестала помещаться в одну оценку.

Мы останавливаемся за квартал.

Полиция уже на месте без мигалок. Охрана Андрея перекрыла два входа. Внутри светится один участок — старый административный корпус. Вероника выбрала место с размахом. Ну да, куда ей после моей первой квартиры. Нужна сцена шире.

— Ты остаешься у машины, — говорит Андрей.

— Я слышала план.

— Повторяю для своего давления.

— У тебя оно тоже?

— С тобой — да.

Злая улыбка сама появляется на губах.

— Сочувствую.

— Я нет.

Мы смотрим друг на друга в темноте у машины. Вокруг люди в черном, полиция, рации, мокрый асфальт, старые стены хлебозавода. Романтика у нас с Лавровым, конечно, элитная: то поддельная подпись, то рейдерский заход, то ночной объект с ловушкой. Зато скуки нет. В моем возрасте скука вредна, но можно было выбрать что-то помягче.

Рация у охранника трещит.

— Движение внутри. Двое. Женщина и мужчина. Второй вход закрыт.

Андрей меняется сразу. Лицо становится жестким, деловым. Тот самый мужчина, который не грубит ради звука, а просто принимает решения.

— Камеры пишут?

— Да.

— Полиция готова?

Следователь кивает.

— Готовы. Марина Викторовна, вы стоите здесь. Мы идем первыми.

Я киваю.

И стою.

Это труднее, чем идти. Гораздо. Потому что стоять — значит доверить другим часть действия. Ждать, пока кто-то войдет туда, куда тебя позвали. Ждать, пока решат. Ждать, пока выяснится, что именно Вероника держит в рукаве про Андрея. Я плохо умею ждать. Разве что тесто. Тесто хотя бы поднимается по понятным законам.

Через несколько минут из рации:

— Контакт. Женщина на месте. Мужчина пытается уйти через склад.

Андрей резко поворачивает голову.

— Артем?

— Похоже. Группа два пошла.

Я сжимаю руки в карманах. Холодно. Хотя пальто теплое.

Еще минута.

— Мужчина задержан.

Выдыхаю.

Потом слышится женский голос. Далеко, из открытой двери административного корпуса, но я узнаю. Вероника.

— Позовите Марину! Она должна услышать сама!

Следователь смотрит на меня, потом на Андрея.

— Нет, — говорит Андрей.

Я смотрю на него.

— Да.

— Марина.

— Я не пойду одна. Но я услышу. Если там документ, который касается меня, я не буду ждать пересказа.

Следователь после паузы говорит:

— Под контролем. Два сотрудника рядом. Никаких приближений к задержанной.

Андрей сжимает челюсть.

— Я рядом.

— Представляешь, уже догадалась.

Мы идем к входу.

Внутри пахнет сыростью, старой мукой, металлом и строительной пылью. Огромное пустое пространство, где когда-то были линии, печи, люди. Сейчас только бетон, балки, временный свет, провода по стенам и наши шаги, гулкие в тишине.