Однажды она спросила его:

— Что произошло с водой на заводе?

Он не ответил сразу. Они прошли ещё несколько шагов вдоль набережной.

— Ты имеешь в виду воду?

— Нет. Твой выбор.

Он кивнул.

— Хороший вопрос.

Ещё несколько секунд он смотрел вперёд.

— Ты решила, что я нарушил собственное правило.

— Разве нет?

— Нет.

Она ждала продолжения.

— Моё правило звучит иначе.

— Как?

— Не вмешиваться в дела смертных без их просьбы.

— Но ты вмешался.

— Вы попросили.

— Сигналом?

— Да.

Он сказал это спокойно.

— А вода?

Студенец пожал плечами.

— Вода уже была там.

— Но её стало больше.

— Я ничего не создал.

Он посмотрел на тёмную поверхность бухты.

— Я просто напомнил воде дорогу.

— Это одно и то же?

— Нет.

— В чём разница?

— Для человека почти ни в чём.

Он немного помолчал.

— Для воды она принципиальна.

Это было различение, которое Ярина не была уверена, что полностью понимает, но которое Студенец, по всей видимости, считал важным, и она записала его в блокнот дословно на случай, если позже поймёт лучше.

Другой раз он пришёл утром, до её смены.

— Есть время?

— Полчаса.

— Хватит.

Они сели на скамейку у набережной.

— Официальные документы любят слово "авария".

— Не всегда неправильно.

— Не всегда.

Он кивнул.

— Но иногда это самое удобное слово.

— Для кого?

— Для всех.

Он начал рассказывать.

— В семьдесят третьем затонул буксир.

— Я читала об этом.

— Конечно.

— Там говорилось о сильном течении.

— Оно было.

— Но?

— Оно не было причиной.

Он рассказывал дальше.

— Потом был пожар на зерновом складе.

— Тоже не пожар?

— Пожар.

— Тогда что?

— Не тот, о котором написали.

Ярина записывала.

— Ты всегда так рассказываешь?

Он повернул к ней голову.

— Как?

— Будто ответ находится на шаг в стороне.

Студенец едва заметно улыбнулся.

— Прямые ответы редко живут долго.

Они просидели на скамейке у набережной около часа, пока он рассказывал, а она записывала, и это было, по ощущению, чем-то средним между рабочим брифингом и лекцией человека, у которого нет ученика, которому он мог бы передать то, что знает, и который наконец нашёл кого-то, кто записывает. Она не сказала ему этого последнего соображения — подозревала, что ему это будет неинтересно, — но отметила про себя, что существо, видевшее сто лет морозовского порта, является источником информации принципиально другого масштаба, чем любой архив, и что работать с таким источником нужно иначе, чем с документами: терпеливее и без ожидания линейной логики.

Ярина постепенно выстраивала собственную систему работы с тем, что теперь было частью её профессионального пространства, — не отдельной жизнью, существующей параллельно работе в таможне, а вторым слоем той же работы, который иногда пересекался с первым и иногда существовал сам по себе. Она не рассказывала об этом коллегам, что было очевидным условием, которое она приняла не потому что ей это велели, а потому что у неё хватало опыта работы с информацией, чтобы понимать, какую именно информацию и в каком объёме стоит распространять.

Её непосредственный начальник спросил однажды:

— Как продвигается расследование по материалам контрабанды?

— Материалы систематизированы. Основная часть передана в региональное управление. По нескольким эпизодам ещё идёт проверка.

Начальник удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

— Обязательно.

И он остался доволен ответом, что было правильным результатом. Служебная записка о нарушениях при досмотре, которую она написала в первое утро после отъезда Радима, ушла в региональное управление и получила регистрационный номер, и это был маленький, но реальный шаг в направлении того, чтобы порт работал чуть иначе, чем работал раньше, — не идеально, потому что идеально в её опыте не существовало как практическая категория, но чуть менее удобно для тех, кто привык, что несостыковки в грузовых декларациях никто не замечает.

Глава 26

Радим вернулся через четыре дня после сообщения — не через два, как написал, потому что то, с чем ему пришлось разбираться в его городе, оказалось сложнее по времени, хотя и не по существу, — и появился у дачного домика вечером, без предупреждения, что Ярину не удивило, поскольку предупреждать заранее было, по всей видимости, не в его привычке в той же мере, в какой это было в её. Она открыла дверь и несколько секунд смотрела на него, отмечая: выглядел он иначе, чем в ту ночь после аукциона, — не лучше или хуже, а другим способом, как выглядит человек, который разобрался с чем-то тяжёлым и стал чуть устойчивее от факта завершения, а не от факта лёгкости.

— Ты всё-таки приехал.

— Да.

— Позже.

— Позже.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Прости.

Она покачала головой.

— Всё в порядке.

Она не стала спрашивать сразу, как прошло, а просто отошла от двери, давая ему войти, и пошла на кухню ставить чайник, потому что именно это было нужно в данный момент, а разговор подождёт ровно столько, сколько ему нужно.

За чаем он заговорил сам.

— Нашёл.

Ярина подняла взгляд.

— Его?

— Да.

Он немного помолчал.

— Мы поговорили.

— И?

— Всё закончилось.

После короткой паузы добавил:

— Настолько, насколько такие вещи вообще заканчиваются.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Не уверен, что я сам понимаю полностью.

Он несколько секунд смотрел в кружку.

— Но возвращаться к этому больше не собираюсь.

Ярина не перебивала.

— От стаи осталось трое.

— Те, кто не участвовал?

— Да.

— Ты поговорил с ними?

— Поговорил.

Он устало выдохнул.

— Это оказалось тяжелее.

— Почему?

— Потому что перед ними не нужно было защищаться.

Она ничего не ответила. Он посмотрел на неё.

— Спасибо.

— За что?

— Ты умеешь слушать.

Она чуть улыбнулась.

— Работа такая.

Он покачал головой.

— Нет.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Это не только работа.

— Думаешь?

— Уверен.

Они оба помолчали, и в молчании была та же устойчивость, что и в первые вечера на этом крыльце, только теперь к ней прибавилось что-то, чего не было раньше: ощущение, что они оба в одном и том же месте намеренно, а не потому что обстоятельства пока не разнесли их в разные стороны.

Позже, когда стемнело и бухта стала тёмной полосой с огнями буёв, они вышли на крыльцо — уже без вопросов о том, зачем, просто потому что это стало их местом в том смысле, в каком места становятся своими, — и Радим сказал:

— Я много думал по дороге.

— О чём?

— О том, что делать дальше.

Она ждала.

— Мне нужно место.

— Здесь?

— Да.

— Постоянно?

— Думаю, да.

Она посмотрела на бухту.

— Какое место?

— Не дом.

Он покачал головой.

— Скорее... работа.

— Между двумя мирами?

— Именно.

Она улыбнулась.

— Что-то вроде того, чем занимаюсь я?

— Только с другой стороны.

— Пожалуй.

Он посмотрел на неё.

— Это имеет смысл.

— Практический?

— И не только.

Она не стала просить его договорить.

— Велга, думаю, будет довольна.

— Скорее всего.

— А Студенец сделает вид, что всё это было очевидно с самого начала.

Радим тихо рассмеялся.

— Да.

— И наверняка скажет, что просто ждал, когда мы сами это поймём.

— Очень на него похоже.

Радим засмеялся — коротко, но по-настоящему, и она поняла, что слышит это впервые за все эти недели.

Она тоже улыбнулась.

— Знаешь...