— Ты даже мои ошибки заранее расписала.

— Нет.

Она спокойно посмотрела ему в глаза.

— Только самые вероятные.

И они занялись этим вместе до полуночи, и в какой-то момент их руки оказались рядом на одном листе бумаги, оба тянулись к блокноту одновременно, и она первая убрала руку, но не сразу, и это «не сразу» было ровно той долей секунды, которую невозможно было не заметить.

На второй день подготовки из регионального управления пришёл ответ — значительно быстрее, чем она могла рассчитывать при стандартных сроках, что само по себе было подтверждением её расчёта: предписание на внеплановую проверку объектов судоходной компании было выдано с формулировкой «в связи со значимостью изложенных нарушений», и в перечне объектов проверки значился в том числе старый рыбоконсервный завод на южном берегу бухты. Она прочитала это в рабочей почте и позволила себе ровно две секунды закрыть глаза и выдохнуть, прежде чем переключиться на следующее письмо в очереди. Предписание было реальным инструментом и одновременно маяком: кто-то в системе теперь знал, что она собирается на завод, и этот кто-то мог быть как равнодушным чиновником, выполнившим формальную процедуру, так и человеком, передающим информацию туда, куда она не должна была попасть. Обе возможности существовали одновременно, и ни одну из них нельзя было устранить, не отказавшись от самого предписания.

Велга принесла вещество во вторник вечером — небольшой флакон тёмного стекла без маркировки, который она передала Радиму с короткими инструкциями и без лишних комментариев.

— Выпьешь за сорок минут до входа.

Радим повертел флакон в руках.

— Побочные эффекты?

— Будешь чувствовать себя человеком.

Он хмыкнул.

— Звучит как диагноз.

Велга впервые за вечер едва заметно улыбнулась.

— Не обольщайся. Всего на несколько часов.

Она стала серьёзной.

— Температура. Запах. Движения. Всё станет обычным. Но если тебя начнут проверять всерьёз, это не спасёт.

— Понял.

Вещество подавляло внешние признаки нечеловеческой природы на несколько часов: температуру тела, характер движений, запах, — достаточно, чтобы пройти поверхностную проверку у входа, недостаточно, чтобы обмануть кого-то, специально обученного и оснащённого для более глубокого распознавания.

Радим взял флакон, посмотрел на него несколько секунд и убрал в карман без слов, но Ярина видела, что он думает о том же, о чём думала она: что войти как товар было планом, имевшим смысл ровно до того момента, пока внутри не начнётся что-то непредвиденное, — а то, что что-то непредвиденное начнётся, было, по её опыту последних двух недель, самым предсказуемым элементом любого плана.

Глава 17

В среду вечером, когда основная часть подготовки была завершена и оставалось только ждать четверга и пятницы, между ними произошёл разговор, начала которого она не планировала, но который, как выяснилось, ждал своего момента уже несколько дней. Они сидели на крыльце дачного домика — редкое для Морозовска безветренное вечернее — и смотрели на бухту, которая в тот час была спокойной и отражала низкое осеннее небо с точностью, делавшей горизонт почти неразличимым. Яблоня у дорожки стояла без листьев, и силуэт её был очень чёток на фоне светлой воды, и Ярина думала, что этот домик, который она годами воспринимала как административный объект из своей жизни — требующий обслуживания, не требующий присутствия, — за последние дни стал чем-то другим: местом, в котором она чувствовала нечто, чему не сразу нашла слово, а когда нашла, оно оказалось простым: спокойствие. Не отсутствие тревоги, которой было более чем достаточно, — а другой вид покоя, связанный с тем, что рядом был человек, в присутствии которого ей не нужно было объяснять или перекраивать себя.

Радим заговорил первым, и это само по себе было неожиданностью: он, как правило, ждал, пока заговорит она, и она давно отметила это как черту его характера, а не как недостаток разговорчивости.

— Знаешь... я всё время думаю о пятнице.

Она повернула голову.

— Об аукционе?

Он покачал головой.

— Нет. О том, что будет после.

Она молча ждала продолжения.

— Не о плане. Не о Корнееве. Не о том, как выбраться.

Он усмехнулся без веселья.

— А о том моменте, когда всё закончится и у нас исчезнет причина быть рядом.

Он ненадолго замолчал.

— И почему-то это оказалось для меня важнее, чем должно было.

Он посмотрел на бухту.

— Честно говоря, меня это раздражает.

— Почему?

— Потому что всё началось с контейнера в порту. А закончилось тем, что я думаю не о расследовании.

Ярина не ответила сразу, потому что честный ответ требовал признать вещи, которые она до этого момента держала в том отделе внутреннего пространства, где хранятся соображения, достаточно неудобные, чтобы не проговаривать их раньше времени.

— Я тоже об этом думала.

Он повернулся к ней.

— И?

Она тихо выдохнула.

— Не знаю, какой выйду из этой истории.

Она посмотрела на свои руки.

— Может быть, вернусь к прежней работе. А может быть... прежней работы для меня уже не останется. Не потому, что её не будет. Потому что я уже не смогу смотреть на неё так же.

Радим кивнул.

— Я понимаю.

Он немного помолчал.

— Поэтому я и не предлагаю ничего.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Ничего?

— Кроме одной просьбы.

— Какой?

— Когда найдёшь ответ... скажи его сначала мне.

Он чуть улыбнулся.

— Я умею ждать.

Она невольно усмехнулась.

— Конечно умеешь. У тебя совсем другое чувство времени.

— Именно.

В его голосе впервые прозвучала лёгкость.

— Поэтому и могу себе позволить терпение. Несколько недель. Несколько месяцев... для меня это не так много.

— Везёт тебе.

— Нет.

Он покачал головой.

— Просто впервые появилось что-то, ради чего ожидание кажется хорошей сделкой.

Потом они оба замолчали, и молчание было другим, чем все предыдущие их молчания: не паузой и не ожиданием, а тем редким состоянием, когда слова сказаны ровно в том количестве, которое нужно, и добавлять к ним больше нечего и незачем.

Перед тем как войти обратно в домик, она остановилась на крыльце и обернулась к нему, и он смотрел на неё, и она сделала то, о чём думала несколько дней, не называя это так: просто взяла его за руку — не порывисто и не как жест, требующий ответа прямо сейчас, а так, как берут что-то, в чём уверены, пусть и не вполне понимают ещё, что именно с этим делать дальше.

Он не убрал руку.

Только тихо сказал:

— Спасибо.

— За что?

Он посмотрел на их переплетённые пальцы.

— За то, что тогда открыла контейнер.

Она улыбнулась едва заметно.

— Забавно.

— Что?

— А я до сих пор думаю, что это контейнер открыл меня.

Он не сказал ничего в ответ, и несколько секунд они просто стояли так на крыльце перед бухтой, в которой отражалось вечернее небо, и это было достаточно — не как финал, а как обещание, которое оба дали без слов, не назначая ему срока.

Глава 18

Пятница пришла с туманом, как будто Морозовск специально решил затруднить обзор всем, кому в эту ночь требовалось видеть дальше обычного. Рыбоконсервный завод на южном берегу бухты они осмотрели ещё в четверг днём — снаружи, на безопасном расстоянии, и Радим, пока Ярина записывала в блокнот планировочные детали, видимые с берега, дополнял её наблюдения тем, что чувствовал.

— Внутри люди.

Она не подняла головы.

— Сколько?

— Несколько.

Он прикрыл глаза, прислушиваясь.

— И они разные.

— В смысле?

— Разные запахи. Разные... следы. Это не только охрана.

К вечеру пятницы сотрудники, готовившие аукцион, завезут товар и установят оцепление, и у них будет примерно часовое окно между концом подготовки и началом самого мероприятия — час, в течение которого завод будет укомплектован, но гостей ещё не будет.