Она дала себе ровно одну секунду, чтобы просто посмотреть на него — убедиться, что в сознании, что держится, — и именно в эту секунду он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни просьбы о помощи, ни паники, а было то самое выражение, которое она за эти недели выучила как сигнал: я знаю, что происходит, и я знаю, что делать, мне нужно только немного времени.

Корнеев заговорил первым.

— Ярина Михайловна... Рад видеть вас.

Он говорил спокойно, почти доброжелательно.

— Признаться, ваше появление с официальным предписанием меня впечатлило.

Он слегка улыбнулся.

— Красиво. Очень красиво.

Сделал короткую паузу.

— Но, к сожалению, это ничего не меняет.

Он развёл руками.

— Предписание выдано моим ведомством. Значит, моё ведомство может его и отменить.

Корнеев посмотрел ей прямо в глаза.

— Задним числом. На подпись уйдёт меньше минуты.

Ярина слушала это и думала о том, что у неё тоже есть кое-что, о чём Корнеев не знал: двенадцать папок из архива, сфотографированные и переданные три дня назад через Велгу в региональное управление другого ведомства — не портового надзора, а финансового контроля, — с сопроводительным письмом, которое описывало схему достаточно конкретно, чтобы его нельзя было оставить без регистрации, и достаточно точно, чтобы аннулирование одного предписания ничего в нём не меняло.

Она не сказала этого Корнееву. Она дождалась, пока он закончит. Потом спокойно произнесла:

— Прежде чем мы продолжим разговор, я хотела бы позвонить своему руководству.

Корнеев чуть приподнял бровь.

— Разумеется.

Он улыбнулся.

— Я даже не стану вам мешать.

И это была не просьба об отсрочке, а сигнал: именно тот сигнал, о котором они с Радимом договорились на случай, если план пойдёт не так, как планировалось, и который означал одно слово, отправленное по заранее настроенному маршруту: «сейчас».

Глава 20

Корнеев не разрешил ей позвонить — разумеется, не разрешил, и она не ожидала, что разрешит, — но само произнесение просьбы было не попыткой получить телефон, а прикрытием для действия, уже совершённого: пока она говорила, пальцы её правой руки, опущенной вдоль тела, нажали единственную кнопку на маленьком устройстве в кармане куртки — не телефоне, а отдельном передатчике, который Велга передала ей ещё в среду с коротким объяснением:

— Старая магическая конструкция. Что-то вроде аварийного маяка.

Ярина тогда спросила:

— Кого он вызывает?

— Не «кого».

Велга покачала головой.

— Одного конкретного.

— Студенца?

— Да.

Она вложила устройство ей в ладонь.

— Если всё пойдёт не по плану, нажмёшь кнопку.

— И что он сделает?

— То, что сможет. Не больше. Но иногда этого достаточно.

Адресатом был Студенец, и сигнал означал то, о чём они договорились заблаговременно: что она внутри, что план нарушен и что им нужна та помощь, которую дух мог оказать в рамках своей природы, — не прямая, не оставляющая следов в человеческом мире, но достаточная, чтобы изменить баланс в нужный момент.

Что именно сделает Студенец и когда, она не знала, и это незнание было единственным элементом ситуации, который она не могла взвесить и просчитать, и именно поэтому она убрала его в ту часть сознания, где держала вещи, не поддающиеся контролю, и сосредоточилась на том, что поддавалось.

Корнеев стоял у подиума и что-то говорил своему сопровождающему вполголоса, и несколько гостей аукциона переглядывались с тем выражением людей, пришедших за определённым опытом и обнаруживших, что вечер принял неожиданный оборот, который им не объясняют.

— Не спускайте с неё глаз.

— Понял.

— И перекройте запасной выход.

Ярина воспользовалась этим рассеянием и медленно сместилась на несколько шагов в сторону — не к выходу, который был перекрыт, и не к подиуму, что было бы слишком прямо, — а к той части цеха, где стояло старое промышленное оборудование, образующее нечто похожее на лабиринт из металла и тени, и делала это с такой методичной ненавязчивостью, что ни один из охранников не посчитал это движение достаточно значимым, чтобы его остановить.

Радим заметил её перемещение раньше, чем это сделал кто-либо из охраны, — она была уверена в этом, потому что видела, как изменилось его внимание, не лицо, а то, что стоит за лицом, то, что она за эти две недели научилась читать как второй слой его присутствия. Он не подал знака и не изменил позы, просто продолжал стоять между двумя охранниками с тем видом человека, смирившегося со своим положением, — и это смирение было настолько убедительным, что Ярина, которая знала его достаточно, чтобы понимать, насколько оно ненастоящее, всё равно на секунду почувствовала холодок, прежде чем напомнила себе, что именно это и нужно.

Корнеев снова повернулся к ней.

— Можете звонить кому угодно. — Он спокойно улыбнулся. — Это ничего не изменит. — Сделал ещё шаг. — В ближайший час любой звонок из этого здания будет перехвачен. — Он произнёс это без тени хвастовства. — Поэтому советую вам сделать единственную разумную вещь. — Он выдержал паузу. — Признать, что вы зашли значительно дальше своих полномочий, и позволить мне урегулировать ситуацию так, чтобы мы оба вышли из неё без лишних осложнений.

Ярина ответила — и в её голосе была та ровная интонация, которой она зачитывала нарушителям их права при досмотре:

— Документы, которые я нашла в архиве административного здания, три дня назад переданы в региональное управление финансового контроля. — Она спокойно смотрела на Корнеева. — Они зарегистрированы в системе входящей корреспонденции под конкретным номером. — Корнеев не перебивал. — А регистрацию в системе финансового контроля нельзя отменить одной подписью. Независимо от того, чьё ведомство выдало сопутствующее предписание.

Она произнесла это спокойно и подождала, пока смысл сказанного доберётся от слов до понимания, — и увидела, как что-то изменилось в лице Корнеева: не страх и не растерянность, а то первое, почти механическое движение расчёта, которое бывает у человека, привыкшего управлять ситуацией и обнаружившего в ней переменную, которую он не учёл.

В ту секунду, пока Корнеев обрабатывал новую информацию, произошло сразу несколько вещей. В полу цеха, там, где старые дренажные решётки давно проржавели и покрылись слоем осевшей пыли, что-то изменилось — тихо, почти неслышно, — и решётки приподнялись, как будто давление снизу стало больше давления сверху, и по полу цеха пошла вода: не потоком и не затоплением, а тонким, ровным слоем, покрывшим бетон за несколько секунд настолько равномерно, что это выглядело не как авария, а как намерение.

Охранники отреагировали на воду инстинктивно.

— Что за...

— Вода!

— Осторожно!

Они шагнули назад, переместили внимание вниз, и этих двух секунд рассеянного внимания Радиму хватило: он не пытался вырваться силой, что было бы неразумно в его нынешнем состоянии, а просто использовал то, что вода на полу изменила устойчивость обоих охранников ровно настолько, чтобы один из них потерял баланс при его резком движении влево, и этого падения оказалось достаточно, чтобы цепочка, связывавшая его руки, получила рычаг, которого ей не хватало.

Дальнейшее происходило быстро и без той очевидной логики, которая бывает в ситуациях, спланированных до конца: Ярина двигалась к подиуму, потому что реестр был там — она видела кейс у основания, и кейс был единственной вещью в этом цеху, которую охраняли двое, а не один, — и это было достаточным указанием.

Один из гостей аукциона шагнул ей навстречу.

— Стойте!

Она молча обошла его. Корнеев резко сказал:

— Остановить их!

К нему уже бежали охранники от ворот, но вода на полу замедляла их больше, чем должна была замедлять просто вода, и Ярина не стала думать об этом сейчас, потому что думать об этом сейчас было некогда.