Они разделились ещё днём: Радим принял вещество из флакона Велги в четыре часа дня — оно должно было войти в полную силу к восьми вечера и держаться около шести часов, — и Ярина видела, как он это делает, и старалась не думать о том, что именно он принимает, потому что думать об этом без нарастающей тревоги не получалось, а тревога в ближайшие несколько часов была помехой, которую она не могла себе позволить.

Перед уходом они ещё раз сверили план.

— Если через десять минут после начала проверки я не выйду на связь? — спросила Ярина.

— Я продолжаю по плану.

— А если услышишь сигнал тревоги?

— Тогда план закончится.

Он посмотрел ей в глаза.

— И начнётся импровизация.

Она невольно улыбнулась.

— Терпеть не могу импровизацию.

— Знаю.

Он чуть помедлил.

— Поэтому возьму её на себя.

Они условились о точках и о времени, о сигналах тревоги и о том, что делает каждый, если сигнал не проходит, — и всё это было проговорено с той профессиональной точностью, которая оставляла мало пространства для сентиментальности, и тем не менее в момент, когда он уходил в сторону завода, она поймала себя на том, что смотрит ему вслед дольше, чем требовалось для контроля.

Ярина появилась у ворот завода в восемь сорок пять с предписанием на внеплановую проверку в руке и с тем выражением, которое умел делать только человек, пришедший по официальному делу в неудобное время и не испытывающий по этому поводу ни малейшего смущения. По дороге сюда она думала об одной конкретной вещи, которая её беспокоила больше всего остального: не о том, как войти, и не о том, что делать, когда войдёт, — оба эти вопроса имели ответы, — а о том, что она не могла контролировать то, что происходило с Радимом на другой стороне завода в этот момент, и что это ощущение — невозможность контролировать ситуацию, в которой находится человек, за которого ты в какой-то мере несёшь ответственность, — было принципиально новым для неё и принципиально неудобным. Она убрала это соображение в сторону, не потому что оно было неважным, а потому что именно сейчас оно ничему не помогало, а ей нужно было лицо, на котором не было написано ничего, кроме профессионального права находиться здесь.

Охранник на воротах — один, что само по себе говорило о том, что их не ожидали именно с этой стороны, — попытался сослаться на то, что объект закрыт и проверка должна согласовываться заблаговременно.

— Объект закрыт. Сегодня никого не принимаем.

Ярина протянула ему документы.

— Внеплановая проверка. Управление уже уведомлено.

Охранник даже не посмотрел в бумаги.

— Нужно согласование.

— Оно не требуется.

— Требуется.

Ярина спокойно открыла предписание.

— Внеплановая проверка потому и называется внеплановой, что не согласовывается заранее.

Охранник раздражённо нахмурился.

— Мне сказали никого не пускать.

— Тогда зафиксируем воспрепятствование проведению проверки.

Она говорила всё тем же ровным голосом.

— Отдельным пунктом протокола. С указанием вашей фамилии и времени отказа.

Охранник несколько секунд смотрел на неё, потом выругался себе под нос и достал телефон.

Охранник позвонил кому-то, и пока ждал ответа, Ярина стояла совершенно спокойно, глядя на ворота завода и думая о том, что где-то там внутри Радим в этот момент входил через другой вход — тот, через который вводили товар, и который ни один охранник не стал бы перед ним запирать, потому что он шёл как часть груза, а не как угроза.

Ей открыли через семь минут, и открыл не охранник, а человек в хорошем пальто с выражением лица городского чиновника, привыкшего к тому, что его присутствие решает вопросы без объяснений — именно таким выражением, по её опыту, обладают люди, которым редко отказывают.

Он коротко кивнул.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Меня зовут Игорь Савельев. Заместитель по административным вопросам.

Он бросил взгляд на её удостоверение.

— Полагаю, вы Ярина Снегирёва.

— Верно.

— Я буду сопровождать вас во время проверки.

Она выдержала короткую паузу.

— Это обязательная процедура?

Он улыбнулся без тени тепла.

— Для объектов нашего ведомства... да.

— Хорошо.

Она убрала удостоверение.

— Тогда не будем терять время.

Это было плохо: сопровождение означало ограниченный маршрут и чужие глаза на каждом её шаге, — но она кивнула и вошла, потому что выбора не было и потому что ситуация с сопровождающим, при всей её неудобности, всё же была лучше, чем если бы ей отказали во входе вовсе. Внутри завода пахло старым металлом, сыростью и ещё чем-то, чего она не сразу определила, — а потом определила, и у неё внутри что-то сжалось: это был тот самый запах, который она уловила в контейнере две недели назад, и он означал, что товар уже здесь.

Глава 19

Сопровождающий вёл её по периметру завода, методично показывая производственные помещения в том порядке, который она мысленно назвала «безопасным маршрутом»: те части здания, где не было ничего, кроме ржавеющего оборудования и стандартного запустения закрытого предприятия. Ярина шла, делала записи, задавала вопросы о техническом состоянии объекта и противопожарных нормах, и всё это выглядело ровно так, как должна выглядеть внеплановая проверка, которую проводит добросовестный сотрудник без скрытой повестки.

— Когда последний раз проводилась проверка электропроводки?

— Около года назад.

— Документы сохранились?

— Разумеется.

— Покажете позже.

Она думала, что этот сопровождающий, скорее всего, понимал, что она ищет, и она понимала, что он понимает, и они оба делали вид, что никто ничего не понимает, и в этом взаимном притворстве было что-то, очень точно описывающее суть того, как работала система Корнеева: всё происходило у всех на виду, и именно поэтому ничего не происходило официально. Одновременно она считала: количество охранников, которых видела по дороге, — больше, чем нужно для охраны пустующего объекта; источники света, не совпадающие с теми, которые могли потребоваться для поддержания минимальной инфраструктуры; и несколько раз — быстрые, намеренно ненаправленные взгляды сопровождающего в сторону центральной части здания, которую они методично обходили стороной.

Центральная часть — бывший производственный цех — располагалась за двойными воротами, и именно туда вёл запах. Ярина остановилась перед воротами.

— Это помещение я тоже должна осмотреть.

Сопровождающий спокойно ответил:

— В этом нет необходимости.

— Есть.

Она показала предписание.

— Проверка распространяется на весь объект. Без исключений.

Он промолчал.

— Если вы отказываете в доступе, я зафиксирую это в протоколе отдельным пунктом.

Сопровождающий смотрел на неё несколько секунд — ровно, без эмоций, — и она понимала, что он принимает решение, и что это решение касается не только её доступа к помещению, но и чего-то более существенного: насколько она опасна и что с этим делать прямо сейчас.

Потом он достал телефон, быстро набрал сообщение и убрал его обратно в карман.

— Минуту, — сказал он.

Ярина, глядя на это, поняла, что только что произошло: он доложил наверх, и следующее действие будет не его решением.

Ворота открылись изнутри — не сопровождающий открыл их, а кто-то с другой стороны, — и в следующую секунду всё стало понятно и одновременно значительно хуже, чем она планировала: в цеху было около двенадцати человек, часть из которых явно были гостями аукциона, уже прибывшими раньше расписания, и среди них — в дальнем конце помещения, у временного подиума, явно предназначенного для демонстрации товара, — стоял Геннадий Корнеев собственной персоной, и он смотрел на неё с видом человека, которого ничто в этой сцене не удивляет, потому что он её организовал.

Рядом с подиумом стояли два охранника и между ними, со связанными за спиной руками, — Радим, и вещество, выданное Велгой, очевидно перестало работать раньше, чем должно было, или не сработало так, как следовало, — и в первую секунду, увидев это, Ярина почувствовала что-то настолько острое и физически ощутимое, что ей потребовалось усилие, чтобы не изменить выражения лица, и это усилие было, пожалуй, самым трудным, что она сделала за весь этот вечер.