— Ключевое слово тут «еще», я правильно понимаю? Так вот и не надейтесь, что вам обломится.
— Вас понял. Что ж… попробуем другую тактику.
— Не надо ваши тактики применять ко мне. Хорошо? Всё, свободны, устраивайтесь, вам покажут вашу палату. Зверев, ты ко мне?
— Да.
— Ну, пойдём, поговорим.
Она решительно идёт к кабинету, а Артемьев тихо шипит мне в ухо.
— Какая женщина! Огонь! Завидую, Зверь…
— Не стоит…
Огонь…
Огонь не то слово.
Понимаю, что не прав, что ситуация вышла паскудная, но надо найти в себе силы и поговорить.
Только мы заходим в кабинет, дверь закрывается, Альбина прижимается к стене и плачет. Ревёт как девчонка. А я… Я просто не знаю что делать. Как всякий мужик при виде женских слёз.
— Альбин… ну что ты… не надо…
— Что со мной не так, Ром? Скажи? Что со мной не так?
Я плечами пожимаю. Не знаю, правда. Она реально очень красивая. И умница. Кардиолог, заведующая отделением. Все её поют дифирамбы…
— Я же просто хочу немного счастья. Простого женского счастья. Неужели я не заслужила, господи… за столько лет… Хоть немного… Или я всё? Совсем в тираж вышла? Ну почему тогда все норовят ко мне под юбку залезть, а? Под юбку — легко, а замуж… а замуж возьмут такую как Верочка, да?
— Альбин, это тут вообще не показатель. Я же… я не виноват, что у нас с Верой такая история.
— Да я вас и не виню. Я же все поняла сразу, не дура. Только… зря я ей сказала, что люблю тебя. Зря.
— А ты любишь?
— А тебе теперь это зачем, Ром? Не знаю… мне казалось, что…
— Может в этом дело, Альбин?
— В чём? В том, что я сама никого не люблю? Не знаю. Надоело всё. Наверное, поздно уже и мечтать. Надо… надо как-то уже о другом задуматься. Дочь растить, работать… Отдыхать по-человечески. Я вот хотела пойти научиться танго танцевать. Это так красиво. Танго. А ты… езжай к своей Вере, Зверев и… Совет да любовь, что ли? Только, смотри, товарищ генерал, обидишь Верку, я тебе устрою такой… массаж простаты! Ты не смотри, что я кардиолог. Больно мужикам я делать умею.
— Я в курсе, Альбин. Насчёт Веры… ты же сама понимаешь. Только любить. Теперь до конца.
— Хорошо как… и я рада за вас. Очень. Правда. Хоть и обидно. И больно… могли же сразу сказать! Эх… Ладно, иди…
И я иду. Вернее еду. На служебном авто, мой младшенький рулит. Заезжаю в цветочный, беру огромный букет роз. Потом еще за тортом, надеюсь, Вера любит такое воздушное с ягодами.
У двери решаю позвонить, своими ключами не открывать.
Подозрительная тишина. Хм, приходится-таки достать ключи.
Темно, в квартире никого.
Ну, Вера!
Зажигаю свет в гостиной. Вижу записку.
«Рома, наш сын пропал, я еду в Курск…»
Глава 26
Трясусь в вагоне, пытаясь унять дикую дрожь.
Не знаю, сколько времени прошло. В голове пустота.
Это какой-то сюр.
Просто сюр.
Как мой сын мог оказаться…
Руководство училища уверяет, что курсанты попали под обстрел случайно, что никто не посылал их под удар. Я в это верю. Но от этого не легче.
«Непредвиденная ситуация на границе, Вера Егоровна. Просьба не разглашать».
Не разглашать? Они там совсем?
Я говорила с начальником училища. Нет, не говорила. Я ОРАЛА! Как резанная.
— Вера Егоровна, успокойтесь, вы же все понимаете. У вас у самой отец генерал…
— Именно! И у моего сына отец тоже генерал! И он будет у вас как только появится возможность, и… — захлёбываюсь в рыданиях.
— Вера Егоровна, ваш сын — курсант военного училища. Вы прекрасно знаете, что это такое и что это значит. — начальник отвечал спокойно и строго. — Он курсант. Будущий офицер. Генерал. Уверен, что с ним всё будет в порядке. Но пока… пока мы прикладываем все усилия чтобы парней оттуда вытащить.
Вытащить…
Парней.
Вытащить…
Сына…
Вытащить, вытащить, вытащить… колеса поезда стучат.
Стучит моё сердце.
Стучит в висках.
Слёзы текут.
Проводница приносит чай.
— Милая, что-то случилось? Может, доктора?
Головой качаю.
Не поможет доктор.
Никто не поможет.
Только… Бог.
И Рома. Роман Зверев, должен помочь.
Я собиралась позвонить ему сразу. Потом сообразила — я даже телефон его не знаю!
Мы же с ним встретились, когда я была после рехаба, без связи.
Потом как-то даже не подумала — он ведь был мне не нужен рядом!
Набрала Альбину — недоступна.
Чёрт… кому звонить?
Времени не было разбираться.
Кинула пару вещей в сумку, деньги выгребла все, какие были наличные. Карты, документы.
Такси и на вокзал.
Поезд только один. На «Скорый» мест нет. Если только подойти к проводнику. Но сейчас с этим строго. А я…
Что я скажу? Спешу, потому что пропал сын? Панику поднимать?
«Не разглашайте…»
Не буду. Но Рома… Мой Зверев…
Думала, в поезде буду дозваниваться. А тут связи нет. От слова совсем.
Телефон как ненужный кирпич.
Чай пью машинально. Глаза закрываются.
Колёса стучат.
Вытащить парней.
Вытащить.
Вытащить.
Выта…
Проводница снова подходит.
— Может вам что-то перекусить? Хоть шоколадку.
Головой качаю:
— Спасибо, Нина, не смогу… чай еще, если можно.
— Конечно…
Несёт стакан. Подстаканники такие интересные, блестящие, красивые.
— Если не секрет… вы туда едете?
— Куда? — сначала не понимаю, а потом…
Киваю. Потому что, наверное, именно туда.
— У вас там муж?
— Сын.
— Сын… горе какое… а у меня вот муж был…
— У меня не там. Нет. Курсант… учится… — рассказывать нельзя, но врать тоже не могу.
— А мой сам пошёл. Он из бывших, служил в ВДВ. Сказал — надо и всё. Взяли. Фотографии мне присылал. Довольный был как слон. Знаете, они же… мужики… они же не растут. Они же всю жизнь дети. Вот как играл в детском саду в войнушку, так и продолжает. Только там пистолет был деревянный, а тут… И там тебя убили, ты встал и пошёл в казаки-разбойники играть, а тут…
Киваю. Всё так. Мама про папу тоже говорила.
«Не наиграетесь всё в войнушку. Весь мир в крови утопите, но не наиграетесь».
Отец злился тогда. Но возразить ничего не мог. Вспоминал только Екатерину Великую, мол, она тоже воевала. А мама отвечала, что у Екатерины выхода не было.
— Потом попал… в переделку. — продолжает проводница. — В общем, сейчас инвалидность, но протез хороший сделали и… отправился он в центр обучающий. Организовывал этот дело один генерал… или не один… Дай бог памяти, Булатов, да, точно, Булатов, Фролов еще, Зверев…
— Зверев? — подбираюсь вся, фамилию знакомую услышав.
— Да, Зверев, знаете такого?
Еще как знаю…
— Вот генералы-молодцы, открыли такой вот центр, и там ветераны, ну, как мой, опытные уже, могли обучать парней молодых, тех, кто или сам решил пойти, или по приказу. Дело хорошее. Парни эти потом многие пишут, приезжают, когда возвращаются или в увольнение, благодарят. Говорят, жизнь вы нам спасли.
— Это хорошо, когда опытные учат. У меня папа был генерал, он много всякого прошёл, тоже старался передать опыт.
Я помню, что папа всё время вспоминал рассказы деда.
На фронте старались держаться мужиков лет сорока. Если пацаны совсем, те безбашенные, они часто не то, что на рожон лезли, нет, на подвиг. Те кто постарше тоже подвиги совершали, но они старались жизнь сохранить. И вот когда ты рядом с тем, кого дома ждёт жена и дети — выживешь с большей вероятностью.
Мы еще долго с проводницей Ниной говорим о том, о сём, о жизни, о мужьях…
Я понимаю, что рассказываю что-то о Звереве, как о муже, хотя сама-то совсем мало о нём еще знаю.
Странно, столько лет прожила с Николаем — абсолютно чужой человек.
А Роман… Ночь провели вместе и такое чувство, что он часть меня.
Половинка.
Уже совсем поздно, а я так и не смогла связаться со Зверевым.
