– Ты на кого пукалкой машешь, пацан, а⁈ – яростно зарычал мужик, брызгая слюной мне в лицо.

Хватка у него оказалась поистине стальной. Воздух мгновенно перестал поступать в легкие, я инстинктивно вцепился обеими руками в его бычьи запястья, пытаясь оторвать их от своей шеи, но пальцы скользили по грубой ткани рукавов, не находя должного упора.

– Я таких как ты, молокососов, на завтрак с говном жрал! Слышишь меня⁈ СЛЫШИШЬ⁈ – орал браконьер.

Он с силой тряхнул меня, приподняв голову за горло, и с размаху впечатал затылком в утоптанный снег. Новая порция искр брызнула из глаз, затылок обожгло, а звон в ушах превратился в сплошной высокий гул.

Я хрипел, широко разевая рот, но кислород не проходил. Грудная клетка судорожно сокращалась в тщетных попытках сделать вдох, в глазах стремительно темнело, и по краям зрения поползла густая черная пелена.

Стальная хватка на горле ощущалась до боли знакомо. Иронично. В старом мире я умер, попав в железные челюсти браконьерского капкана, и теперь умирал во втором, угодив в такой же капкан, только живой и из чужих рук.

И снова я проклинал эту дурацкую Систему. Ни одного толкового боевого навыка, никакого усиления мышц или скорости реакции, только умение читать следы да прятаться в кустах.

Я отпустил его запястья и потянулся руками к лицу браконьера, растопырив пальцы и пытаясь нащупать прорези в балаклаве, чтобы выдавить ублюдку глаза. Ногти скребли по жесткой шерстяной ткани, мужик злобно оскалился и замотал головой, уворачиваясь от моих слабеющих рук, а сам продолжал давить на кадык, вминая меня все глубже в сугроб.

Сердце колотилось где‑то прямо в горле, натыкаясь на непреодолимую преграду. Лицо горело от прилившей крови, сознание уплывало, и окружающий лес терял очертания, сливаясь в сплошное серое пятно.

Оставался один‑единственный отчаянный шанс в виде дедовского приема, которому меня учили в далекой юности на срочной службе.

Я заставил свои руки расцепиться, широко развел их в стороны и, собрав остатки сил, резко свел ладони вместе, целясь по ушам бугая.

Правая рука скользнула по плотной ткани капюшона. Левая ладонь со звонким хлопком впечаталась точно в ушную раковину браконьера.

Мужик завопил так дико, что этот вопль прорвался даже сквозь ватный гул в моей голове. Оглушил я его знатно, на одно ухо точно, а может, и барабанную перепонку повредил.

Но зверюга оказался невероятно крепким. Он зажмурился от боли, однако хватку на моем горле не ослабил ни на миллиметр, и давление на трахею от его ярости стало только сильнее.

Легкие горели огнем, а в голове пульсировала одна‑единственная мысль – еще раз. Надо. Ударить. Еще. Один. Раз.

Я снова развел руки по снегу и в этот удар вложил вообще все, что у меня оставалось. Всю волю к жизни. Всю ненависть к куску дерьма, навалившемуся на меня сверху.

Ладони сошлись с громким хлопком, ударив одновременно с двух сторон.

Браконьер заорал во все горло, и крик этот был полон невыносимой агонии. Огромные руки мгновенно разжались, мужик отшатнулся, свалился с меня и схватился обеими ладонями за голову, катаясь по снегу.

Я жадно втянул ледяной воздух, и он ворвался в легкие с громким свистящим хрипом. Закашлявшись, я перевернулся на бок и скрючился на снегу. Слезы градом катились из глаз, горло горело так, точно я проглотил горсть битого стекла, и пришлось сплюнуть на снег густую слюну пополам с кровью из прокушенной губы и щек.

Взрослые лисицы больше в стороне не стояли.

Увидев слабость врага, животные с яростным хриплым лаем кинулись на катающегося по снегу мужика, впиваясь зубами в ткань его штанов и куртки. Лисы рвали камуфляж, добираясь до плоти, и царапали когтями непокрытые участки кожи, а браконьер отбивался, матерясь и вопя от боли.

Сверху грянул оглушительный птичий щебет.

Целая стайка синиц желтым роем сорвалась с веток и плотным облаком окружила голову мужика. Птицы неистово хлопали крыльями перед самым его лицом, крошечные острые клювы били в открытые глаза, цеплялись за прорези балаклавы. Браконьер размахивал руками, пытаясь отогнать пернатых защитников леса, но синицы атаковали слаженно и безжалостно, а лисы продолжали рвать его ноги, выдирая клочья ткани вместе с мясом.

Я отполз еще немного в сторону, опираясь на локти, и пальцы нащупали в снегу холодный пластик оброненного автомата. Подтянув оружие к себе, я привалился спиной к стволу сосны, продолжая судорожно глотать кислород, и смотрел, как лес самостоятельно вершит правосудие над теми, кто пришел сюда с жестокостью.

Как говорится: поднявший меч от меча и погибнет. Я на долю секунды прикрыл глаза, надеясь, что продолжения не будет.

Но как же я ошибался. Как же, черт возьми, ошибался…

Пальцы того, кого звали Сеней, и кого я вырубил три минуты назад, на правой руке сжались в кулак.

Поднявшись на локти, Сеня очухался настолько, что сумел повернуть лобастую голову на крики напарника и застыл каменным изваянием. Я видел, как напряглись под бушлатом его широкие плечи. Одна из лисиц в этот миг оторвала длинную полосу от штанины бугая, отпрыгнула и тут же кинулась обратно, целя зубами в голое колено. Здоровяк заверещал, суча ногами по перемешанному с грязью снегу.

Дыхание у Сени зачастило. Он медленно повернулся ко мне, и я подался вперед, вдавил приклад глубже в плечо, прищурил правый глаз, совмещая мушку с целиком. Ждал любого рывка в мою сторону. Только Сеня на ствол даже не глядел. Его бегающий взгляд полз по моей куртке, по взъерошенным лисицам, по птичьей карусели над головой напарника. И я прекрасно понимал, что сейчас творится у мужика в башке. Лес, к которому он привык, резко изменился. Раньше, поди, ходил себе и бил щенков, гонял зайцев или стрелял по отбившимся от стаи волкам‑одиночкам, а теперь на его напарника накинулись вроде как безобидные существа и разбирали на мелкие кусочки.

Крупная дрожь прошла по его телу, от упертых в землю рук до толстых ног. Сеня по‑рачьи попятился на четвереньках, шумно сопя носом.

С ветки старой сосны над ним сорвалась крупная ворона, спикировала вниз, едва не задев капюшон, и с хриплым карканьем присоединилась к избиению бугая, метя клювом в ухо. Сеню от этого хлопка крыльев дернуло точно током. Он завалился на бок, загреб снег рукавами, издал сдавленный скулеж, а потом с истошным визгом вскочил и рванул к чаще сломя голову.

Я набрал в грудь побольше воздуха, да только связки резануло острой болью, и вместо приказа «стоять» из гортани снова вылетел неразборчивый хрип, от которого я сразу же зашелся надсадным кашлем.

Значит, выбора у меня нет, уйдет же, паразит.

Я вскинул ствол в небо и вдавил спуск.

Грянул одиночный, ударив по перепонкам. Приклад толкнул в плечо, а в ноздри ударил кислый запах сгоревшего пороха. Лисицы брызнули от бугая врассыпную, желтое облако синиц взмыло и растворилось в кронах. На поляне повисла тишина, только избитый браконьер тяжело стонал в снегу.

А вот Сеня тормозить и не подумал. Выстрел придал ему такого ускорения, что мужик ломанулся вперед, высоко закидывая колени и проваливаясь в сугробы по голень. На бегу он обернулся через левое плечо, округлив глаза, явно ожидая пули в спину.

Зря он это сделал.

Раздался глухой удар, будто кто‑то со всей дури зарядил киянкой прямо по пню.

Бдум!

Сеня на полном ходу, разворачивая голову вперед, впечатался лбом в ствол. Голова его откинулась назад, до меня долетел мокрый хруст смятого хряща, а с нижних веток обрушился тяжелый пласт снега и накрыл фигуру в камуфляже с макушкой.

А кедр как стоял, так и стоит. Ну а что ему сделается‑то? Он тут лет триста уже пережил.

Из сугроба браконьер вылез наполовину, постоял на подгибающихся ногах, осмотрелся ничего не понимающими глазами, сполз по смолистой коре и затих. Подбородок упал на грудь, изо рта на воротник потянулась нить тягучей слюны.