Я подошел к плите, подхватил деревянную лопатку и начал накладывать себе еду в тарелку. За спиной пол сотрясли тяжелые шаги. Миша протиснулся в дверной проем кухни, перекрыв его целиком, шевельнул ноздрями, и в мохнатом брюхе у него заурчало утробно и громко.

– Дюже вкусно пахнет, егерюшка, – густо пробасил шатун, облизнув черные губы огромным розовым языком, с клыка на линолеум шлепнулась вязкая капля. Я поморщился, представляя, сколько времени понадобится, чтобы вытравить медвежий дух из дома. – Я, пожалуй, тоже сперва оттрапезничаю, а уж опосля пойдем басурманина воевать.

Я лишь тяжело вздохнул, доставая из нижнего шкафчика самую большую металлическую миску.

– Ш‑ш‑ш‑ш‑ш! – донеслось с холодильника, где восседал Ночес. Завидев медведя, кот распушил маслянистую шерсть и замахал лапой по воздуху, будто пытался достать гостя, хотя между ними оставалось метра два самое меньшее.

– А он што у тебя, нашенского языка не разумеет? Али контуженный маненько?

– Миш, ты жрать вроде собирался? – перевел я тему с кота обратно на еду.

– А, да! Да‑да‑да! Давай, наваливай уже! Помираю с голоду.

Да еще бы ты не помирал, жопа твоя ленивая. Шел бы себе корешки жевать, так нет, нашел способ как на шею сесть. Наглость второе счастье, не зря говорят.

Очень скоро сковородка опустела. Я вытер губы тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, ощущая, как в животе разливается приятная тяжесть, а горячая пища выгоняет из суставов остатки утреннего холода. Миша сидел напротив и громко чавкал, вылизывая миску шершавым языком, отчего металл скрежетал по линолеуму, пока зверь выскребал последние капли мясного сока.

Сытость расслабляет, да рассиживаться нам было некогда. Я поднялся, подошел к оружейному шкафу и достал автомат, а пальцы привычно пересчитали запасные магазины в подсумках разгрузки.

Мы покинули бункер и вышли на морозный воздух. Ветер поутих, но холод стоял по‑прежнему злой.

Я подошел к шатуну сбоку, ухватился за жесткую бурую шерсть на загривке и подтянулся, перекидывая ногу через широкую спину, как уже делал прежде. Миша коротко рыкнул, выпустил из ноздрей два плотных облачка пара и рванул с места.

Если бы кто мне сказал тридцать лет назад, что я буду кататься на шатуне по зимней тайге, как какой‑нибудь друид из фэнтезийных книжек, я бы только рассмеялся, а может и пальцем у виска покрутил.

Но вот он я. И да, я на медведе.

Миша перешел на размашистую рысь. Мощные мышцы ходили под толстой шкурой, перекатываясь с каждым прыжком, и я вцепился пальцами в густой мех, удерживая равновесие. Тряска выбивала из головы все посторонние мысли, оставляя только дорогу и собственные ощущения. Доверять дикому зверю свою жизнь было странно, однако в этом мире правила выживания работали иначе, так что я лишь крепче сжал колени, чувствуя, как под грубой шкурой пульсирует первобытная сила огромного хищника. Деревья мелькали по бокам смазанными темными пятнами, снег летел из‑под когтистых лап.

Ехали мы долго. Солнце заметно склонилось к горизонту, окрашивая верхушки сосен в бледный оранжевый цвет, мороз крепчал, и колени начало ощутимо ломить от долгой езды в согнутом положении, так что я то и дело ерзал на жесткой шерсти, разгоняя кровь в затекших ногах.

Наконец тайга впереди расступилась. Миша сбавил ход и перешел на тяжелый шаг, а я поднял голову, осматриваясь.

Мы вышли к краю глубокого скалистого оврага, и место это выглядело откровенно мрачно. Отвесные серые стены скалились острыми гранитными уступами из‑под снеговых шапок, по крутым склонам, цепляясь узловатыми корнями за холодный камень, карабкался густой ельник, а в самом низу этого природного мешка чернел зев широкой пещеры. Птиц я здесь не слышал. Привычной возни мелкого зверья в кустах тоже. Тишина стояла такая, что давила на барабанные перепонки.

Я разжал онемевшие пальцы и спрыгнул со спины шатуна на плотный наст. Ступни тут же пронзило тысячей мелких колючих иголок от возвращающейся крови, и я присел пару раз, разминая затекшие ноги.

Спускались мы осторожно, и все равно идти оказалось тяжелее, чем я прикидывал сверху. Снег предательски скользил под рифленой подошвой, и я цеплялся свободной левой рукой за тонкие стволы молодых сосенок, чтобы не загреметь кубарем на самое дно. Миша шел впереди, низко опустив массивную голову и раздувая черные ноздри.

Внезапно зверь замер, напружинив задние лапы, и повернул ко мне лобастую морду.

– Чуешь? Смертью пахнет… – глухо пробасил шатун.

Я послушно втянул носом морозный воздух, и в ноздри ударил тяжелый, тошнотворно‑сладковатый дух, а на корне языка осел ржавый металлический привкус. Желудок нервно сжался, подкатывая к горлу плотным комком, и мне пришлось сглотнуть, заставляя себя дышать ровнее.

За долгие годы работы на таежных кордонах я изучил этот специфический аромат досконально.

Я кивнул шатуну, перехватил пластиковое цевье покрепче и уложил указательный палец на ствольную коробку рядом со спусковой скобой. Мы сделали еще несколько десятков шагов к зарослям колючего можжевельника, скрывавшим подход к самому гроту, и сладкий запах загустел до того, что засвербело в носоглотке.

Миша задышал тяжело, грудью раздвинул колючие ветки и шагнул вперед.

Я двинулся следом, стараясь ставить ноги точно в его широкие следы, чтобы не провалиться в рыхлый сугроб.

Медведь внезапно встал как вкопанный, и я едва не врезался лицом в его круп.

– О нет… нет‑нет‑нет… ОЛЕЖА!!!

Я бросил автомат на сгиб левого локтя, резко шагнул вперед и вцепился обеими руками в широкую морду шатуна, с силой сдавливая пальцами брыли зверя.

– Ты что, сдурел⁈ – прошипел я прямо в мокрый горячий нос. – Какого рожна ты голосишь на всю околицу⁈

Медведь дернулся, и под моими ладонями напряглись литые челюстные мышцы, способные перекусить стальной лом. В нормальной ситуации за такую наглость я бы уже расстался с головой, но Миша вырываться не стал. Огромные карие глаза зверя часто заморгали, по шерсти на скулах скатились две крупные, с мой большой палец, прозрачные капли, а из широкой груди вырвался странный булькающий звук. Шатун глухо заскулил на выдохе, протяжно и надрывно, как скулят старые кожаные мехи, из которых с силой выдавливают воздух, и все его мощное тело мелко задрожало под моими руками.

Я скосил глаза за плечо зверя, туда, где чернел каменный провал пещеры, и в горле мгновенно пересохло, а язык прилип к нёбу.

На истоптанном, залитом багровой жижей снегу лежала туша, и размеры убитого существа поражали воображение. При жизни этот лесной кабан‑реликт был величиной с хороший бревенчатый сруб или пивной ларек из моей прошлой жизни. Бурую толстую шкуру покрывали массивные костяные бляшки, сплошным панцирем нараставшие по бокам и хребту, и броня эта, на глаз, держала прямое попадание из крупнокалиберного пулемета или подрыв на противопехотной мине.

Вот только кабана панцирь не спас. Картина устроенной здесь бойни била по натянутым нервам. Чудовищная сила разорвала гиганта на куски. Огромная голова с кривыми клыками‑бивнями валялась метрах в пяти от туловища, уставившись мертвыми глазами в чистое зимнее небо, правая передняя лапа толщиной с фонарный столб была вырвана у плеча, обнажив белые изломы костей, а распоротое от грудины до паха брюхо зияло влажной краснотой на фоне грязного снега. Внутренности вывалились наружу, и толстый, глянцевый от свежей крови след тянулся по камням прямо в темную глубину пещеры, разъедая лед.

Из черноты этого зева донеслось низко вибрирующее ворчание, от которого у меня по позвоночнику прокатилась толпа мурашек.

Я еще сильнее сдавил морду шатуна, заставляя его повернуть голову и вернуть взгляд на меня.

– Миша, – я понизил голос до едва слышного шепота, чувствуя, как по вискам под шапкой стекает липкий пот. – Миша, на меня смотри. СМОТРИ НА МЕНЯ! – прошипел я.