Вокруг бугаев метались три взрослые лисицы. Животные хрипло лаяли и раз за разом кидались на высокие шнурованные берцы, пытаясь прокусить толстую задубевшую кожу.

Мне вспомнилась белоснежная лиса, что попалась недавно на моем пути. Та посмотрела на меня, шерсть ее пошла волнами мелкой дрожи, контуры смазались, и зверь за секунду стал полностью прозрачным, испарившись из поля зрения. Выходит, эти двое нашли чудесных зверушек и решили пустить их шкурки на продажу.

Сейчас плененные щенки отчаянно пытались проделать тот же фокус. Белоснежные шкурки тускло мерцали, воздух вокруг маленьких телец рябил мелкими волнами, но маскировка срывалась раз за разом. Силенок у детенышей для полного исчезновения явно не хватало, да и паника мешала им сосредоточиться.

– Ба, да их шкурки у нас с руками оторвут, Сень! – гаркнул второй мужик сиплым голосом и расхохотался.

Браконьер отвел правую ногу назад, тяжелый ботинок со свистом рассек морозный воздух и со всей дури саданул бросившуюся на него взрослую лисицу прямо в бок. Животное отлетело на несколько метров, белое тельце с глухим стуком ударилось о ближайший ствол и рухнуло в рыхлый снег с влажным хрустом сломавшихся ребер.

Я стиснул челюсти до скрипа зубов. Кровь горячей волной прилила к лицу, жаркая пульсация злости ударила в затылок, а пальцы до побеления костяшек вцепились в цевье. Живодеров я терпеть не мог всю свою прошлую жизнь, и в этой отношение к ним не поменялось ни на грамм.

Раненая лисица жалобно заскулила и попыталась встать. Передние лапы подкашивались, зверь крупно дрожал всем телом, из пасти брызнули на чистый снег красные капли, но мать упрямо поднялась и снова захромала в сторону людей, хрипло рыча.

Время таяло. Секунд сорок до конца действия навыка.

Я опустил взгляд на оружие, и большой палец мягко сдвинул флажок предохранителя в боевое положение, преодолев легкое сопротивление механизма. Раздался тихий металлический щелчок, который под маскировкой навыка растворился в воздухе, не долетев до чужих ушей.

Я отлип от кедра, и ноги сами понесли меня по широкой дуге, огибая поляну по левому краю. Снег под подошвами казался мягкой ватой, привычного сопротивления наста я не чувствовал вовсе.

Браконьеры стояли ко мне спинами. Тот, что пнул лису, громко гоготал, поднимая добычу повыше к серому небу, а Сеня вертел второго щенка, грязными пальцами раздвигая искрящийся мех.

Я преодолел последние десять метров и задержал дыхание. От смеющегося бугая густо разило дешевым табаком и застарелым потом.

Оставалось ровно пять секунд.

Я перехватил автомат двумя руками за ствол, широко расставил ноги для надежного упора, чувствуя, как ступни плотно встали на снег, а мышцы спины напряглись, и вложил в замах весь собственный вес, всю накопившуюся ярость за растерзанного реликта в пещере и за измученных зверей здесь.

Злость искала выход. И нашла.

Приклад описал короткую дугу.

Удар пришелся точно в основание черепа смеющегося браконьера. Отдача прокатилась до самых локтей, раздался глухой стук, мужик громко всхрапнул и затих. Колени мгновенно подогнулись, и обмякшее тяжелое тело рухнуло лицом вперед прямо в истоптанный сугроб. Лисенок вывалился из разжавшихся пальцев и мгновенно юркнул под спасительные корни торчащего пня.

Сеня резко обернулся на звук падающего тела.

– Зверушек мучить любим? – спросил я, глядя прямо в узкий разрез глаз на темной балаклаве.

Первый бугай продолжал лежать лицом в сугробе, отрубившись после моего удара и не подавая никаких признаков желания подняться. Взрослые лисицы стояли в стороне, хрипло скалили зубы и переступали с лапы на лапу, но подойти ближе пока не решались.

– А ты еще кто такой, ети тебя? – возмущенно спросил браконьер, явно опешивший от моего беззвучного появления.

Я бы на его месте тоже опешил, если бы у меня за спиной возник какой‑то молодой мужчина с винтовкой в руках.

Но мужик продолжал упрямо и крепко держать лисенка за задние лапы.

– Тот, кто живодеров на дух не переносит. Брось скотинку, или я буду разговаривать совсем по‑другому, – я перехватил автомат как полагается.

Приклад привычно уперся в плечо, пальцы плотно легли на цевье, и вороненый ствол уставился прямо в широкую грудь мужика. Дышал я ровно, контролируя каждое движение своих мышц, хотя злоба продолжала клокотать.

Браконьер медленно перехватил лисенка здоровенными ручищами, и его толстые пальцы сомкнулись на тонкой шее пушистого зверька. Белый комок отчаянно запищал, задергав лапками в воздухе, пытаясь вырваться.

– Я ему шею сверну, если ты дернешься, пацан, – глухо отозвался бугай.

– Валяй. Только я тебе башку сразу после этого прострелю, – ответил я совершенно спокойным голосом, и лицо мое при этом даже не дрогнуло. – А тело в Разлом скину. Никто не найдет.

Я смотрел поверх прицельной планки прямо в глаза ублюдку, а указательный палец лег на спусковой крючок и слегка потянул его на себя, выбирая свободный ход механизма.

Мужик замер. Он глядел на меня в упор, явно оценивая серьезность моих намерений, и маленькие глазки его бегали от меня к черному отверстию ствола и обратно. Пытался понять, не беру ли я его на понт.

– Хмм… – браконьер шумно втянул воздух носом. – А ты, наверное, егерь, да, браток? Тот самый, что у той вонючей дыры живет на самом краю. Слушай, кореш. Давай по миру разойдемся, га? Мы тебя чем надо подогреем, деньжатами скинемся. А ты глаза закроешь на то, что мы тут немного, как это говорится, пурпуляцию проредили, а?

Желудок скрутило от омерзения. Запах чужого пота и гнилых зубов долетал до меня даже на таком расстоянии.

– И мы тебе ниче не сделаем за то, что ты Сене башку отшиб, – продолжил бугай, кивнув на лежащего товарища. – Вон, он даже сознание потерял. Ну так что? По рукам?

– Брось щенка, – сказал я еще жестче, намертво зафиксировав ствол на уровне его груди.

Браконьер тяжело и протяжно выдохнул, и пар густым облаком вырвался сквозь прорезь маски.

– Не хочешь по‑хорошему, да? – прохрипел он. – Понимаю… Служба, принципы. Сам такой был по молодости. Вот только тебе усечь стоит одну простую вещь: ни хрена тебе эта твоя держаба не даст, когда время придет. Ни тебе, ни твоим потомкам. Последний раз предлагаю разойтись мирно.

– Третий раз повторять не стану, – сказал я.

Я продолжал сверлить его взглядом. Пульс стучал ровно и размеренно, и я был готов нажать на спуск в любую долю секунды, если его пальцы дернутся на шее зверька.

– Ясно. Щенка бросить, говоришь? – спросил мужик.

Я коротко кивнул.

– Ну, лови.

Вот же сучье семя. Ничего людского в таких подонках никогда не было, нет и быть не могло.

Браконьер прекрасно понимал свое проигрышное положение под прицелом заряженного автомата. Отпусти он щенка на снег, я бы тут же прострелил ему колено, и он это чуял нутром. Урод резко взмахнул рукой и швырнул лисенка прямо мне в лицо.

Белый пушистый комок полетел в мою сторону с жалобным писком.

Мозг сработал быстрее, чем я успел осмыслить ситуацию. Поймал он меня. Подловил на самом уязвимом месте. Я всегда любил животных, в прошлой жизни выхаживал подранков, в этой продолжал защищать лес, и я физически не мог позволить маленькому и перепуганному насмерть зверенышу упасть и покалечиться.

Руки разжались сами. Автомат ухнул в снег, ладони выставились вперед и подхватили мягкое, отчаянно барахтающееся тельце.

И в этот же миг я поймал лицом кулак.

Пудовый кулак в жесткой кожаной перчатке врезался мне прямо в левую скулу. От чудовищного удара челюсть громко клацнула, на корне языка мгновенно растекся солоноватый привкус свежей крови, а в голове загудело, как в колоколе, по которому ударили изнутри черепа.

Ноги оторвались от земли, и я завалился на спину. Лисенок выскользнул из ослабевших рук, пискнул и мгновенно юркнул прочь.

Перекатиться я не успел. Небо заслонила широкая фигура в камуфляже, браконьер навалился сверху, придавив мою грудь к промерзшей земле, и две огромные ладони сомкнулись на горле, с силой сдавив гортань.