— Если это сейчас был комплимент, то он крайне специфичен, — заметил я.

Она мягко улыбнулась.

— Это было грубо с моей стороны, признаю. Но я так и планировала.

Я слегка вздернул брови от показного удивления, хотя удивить меня после ходячих говорящих минералов было уже сложно.

— Почему я не удивлен?

— Это тебе ответка за абсолютно бестактный вопрос о том, что я никуда не спешу, — парировала она. — Для справки: мне до дома минут пятнадцать быстрым ходом по сугробам. А я за это время после горячего душа на таком морозе околеть успею и свалюсь с тяжелейшей ангиной, — она эмоционально выставила руку вперед, жестикулируя, и ровно в этот момент верхний уголок ее полотенца предательски выскользнул из фиксации на груди.

Скромное махровое «одеяние» едва не рухнуло на пол, если бы не ее ловкость. Она перехватила ткань в воздухе быстрее, чем я успел моргнуть. Врать не буду, но на какое-то крошечное мгновение я даже был раздосадован, что ей удалось все поправить.

— Кхм-кхм, — громко откашлялась она, делая вид, что ничего не произошло, быстро и потуже заправляя непослушный уголок обратно за пазуху, и продолжила загибать пальцы: — Так вот, как я и говорила. Ангина, бронхит, пневмония…

— А еще сифилис, чума и проказа, — не удержался я от саркастического комментария.

Она посмотрела на меня с легким недоумением, красиво изогнув светлые брови.

— Нет. Причем тут это? Таких специфических болезней на морозе просто подхватить нельзя. А вот менингит от переохлаждения головы — запросто…

— Менингит — это бактериально-вирусное заболевание, которое передается воздушно-капельным путем или через кровь, и оно не возникает просто так из-за обычного переохлаждения, — по-старчески и нудно пробубнил я, перебивая ее медицинские познания.

Вот что ни говори, а некоторые вещи даже в молодом теле остаются неизменными из прошлой жизни. Например, вот такие дурацкие привычки читать нотации молодежи.

— Тебе что, сто лет в обед? Чего ты гундишь мне тут как древний человеческий старик на лавочке, а? — возмущенно ответила эльфийка, уперев руки в бока.

И я едва не хохотнул в голос, ведь в этот момент она попала прямо в десятку, ведь если посчитать суммарно обе мои жизни, то мне под сотку. Хотя до эльфийского долголетия мне, наверное, все еще было ой как далеко.

Эта мысль натолкнула меня на логичный вопрос.

— Слушай, — переключился я, сменив тон на более миролюбивый. — А сколько тебе вообще лет?

— Неприличный вопрос, — тут же отрезала она, задрав подбородок.

Я обреченно закатил глаза к потолку.

— Ой, да ладно тебе. Только что же жаловалась, что поговорить не с кем, общества не хватает, внимания, и все такое. А когда я задаю самый базовый вопрос при знакомстве, просто чтобы узнать тебя получше и понимать, с кем дело имею, то сразу включается пластинка «неприличный вопрос». Знаешь, что такое по-настоящему неприличный вопрос между малознакомыми людьми? Это если бы я прямо сейчас вместо возраста спросил, какой у тебя размер сисек. Именно что «сисек». Вот это — неприлично и по-хамски.

— Третий.

— А? — переспросил я.

— Третий размер, — абсолютно буднично и без капли смущения в голосе ответила Наира. — А что тут такого неприличного? Биология и физиология.

Я заморгал, глядя на нее и абсолютно не улавливая местной логики. Во-первых, откуда вообще у таких худосочных эльфиек такие размеры? А во-вторых, почему, черт возьми, абсолютно нейтральная для людей тема возраста будоражит ее куда сильнее, чем действительно бестактные и интимные вопросы? Или это у эльфов реально такая «особая» грань восприятия: мол, про годы жизни говорить табу и оскорбление личности, а вот обсудить, у кого какая часть тела больше, шире или длиннее, то это нормальная светская беседа за чашечкой чая? Ну и странный же народец обитает за нашим забором…

— Ну, скажем так, — тяжело вздохнув, принялся я объяснять ей азы нашего менталитета, — у людей как-то исторически не принято спрашивать у женщин размер груди при первом знакомстве. Это считается крайней грубостью, откровенной пошлостью и в девяноста девяти процентах случаев моментально удостаивается звонкой пощечины, а если повезет меньше, то и удара коленом в пах.

— Да у нас тоже за такое по морде бьют, я просто прикалываюсь! — звонко отозвалась она. — Безумно забавно наблюдать за твоей реакцией, как ты внезапно замешкался, на мгновение задумался, обомлел, глаза по пять копеек сделал, а потом стал спешно искать способ, как мне все это культурно и педагогично объяснить.

Наира тихо хихикнула, расправляя влажные пряди волос.

— Мне девяносто пять лет, — продолжила она уже спокойно, когда отсмеялась. — По нашим меркам я считаюсь еще довольно молодой эльфийкой. Юной, можно сказать. Многие мои сверстники в этом возрасте еще сидят дома под опекой родителей и беззаботно бьют баклуши, ни о чем не думая. А мне вот в Резервации скучно было до одури. Вся эта их философия… вечное созидание… неторопливость… Знаешь, когда у твоего народа время течет медленно, все вокруг почему-то искренне считают, что его с избытком хватит на то, чтобы узнать почти все в этом мире, и можно взяться за любое дело потом когда-нибудь, через сотню лет, когда взбредет в голову. Никто никуда не спешит. Это утомляет.

— Не знаю, — хмуро буркнул я. Мне, как человеку, это было понять сложно. Я прекрасно помнил, как человеческая жизнь проносится со скоростью пули. Вот ты родился, вот пошел в садик, вот школа, институт. Бац — жена и ипотека; бац — дети в школу пошли; бац — старость, пенсия и артрит. И моргнуть не успеваешь, как уже вместо покупки новой машины присматриваешь, в каком агентстве ритуальных услуг заказать подешевле надгробный камень.

— Извини, — вдруг тихо сказала она, уловив перемену в моем настроении. — Я совсем не это имела ввиду. Я не хотела сказать, что это какой-то недостаток.

— Все в порядке, — отмахнулся я, отгоняя накатившую меланхолию. — Просто люди действительно живут очень быстро, потому что времени мало. Поэтому мы такие суетливые и вечно нервные.

— И мне это очень импонирует! — внезапно с жаром выдала она, сделав еще шаг в мою сторону, отчего запах мыла стал ярче. — Мне безумно нравится, какие вы, люди, живые! Какие вы постоянно мечущиеся, яркие, пытающиеся успеть все и везде за свой короткий срок. Движение — это и есть настоящая жизнь, а не вот это вот эльфийское сидение на краю скалы сутками напролет и медитативное наблюдение за тем, как встает солнце, как оно медленно садится, а за ним величественно восходит луна… и так по кругу, десятилетие за десятилетием. Это же тоска зеленая!

Я потер подбородок, покрытый жесткой щетиной. Врать не буду, иногда мы, люди, в своей вечной безумной спешке и кредитной кабале отдали бы очень многое, чтобы просто вот так, без забот сесть на краю скалы, и ни хрена не делать, а просто пялиться на восходящее солнце.

Мы вот, человеческие мужчины, так исторически поступаем, уходя на рыбалку, когда все вокруг окончательно допекает. Берешь удочки, уезжаешь за тридевять земель от жены, начальства и проблем, садишься в лодку и в абсолютной тишине часами тупо смотришь на поплавок. И плевать, клюет там или нет. Главное в этот момент сам процесс созерцания.

— Тебе, в принципе, никто ничего не мешает жить в человеческой суете и нашем ритме, но имея при этом в запасе всю вашу длину жизни, — пожал я плечами. — Идеальный баланс. Только смотри, не сойди с ума от количества потребляемой информации. Живешь-то ты, может, и в десять раз дольше нас, а вот мозг-то у тебя анатомически не резиновый. Все знания мира он впитать все равно не сможет.

— Ой, да за это вообще не переживай, — беззаботно отмахнулась она. — У нас память устроена немного ина…

— Почему ты меня упорно игнорируешь. Вопрос. Егор. Какова средняя длительность жизни твоей расы. Вопрос.

Я тяжело выдохнул воздух сквозь зубы. Нет, ну вы только посмотрите на него!

— По-моему, наш странный гость пытается что-то сказать, — тут же переключилась Наира. Она посмотрела на Бу, который все это время неподвижно стоял, повернутый фасадом к нам, и издавал тихие гудящие звуки.