– Что здесь произошло?

Все, кто находился рядом, молчали, потупив взгляды.

– Поймите, сейчас не время играть в молчанку. Я повторяю…

– Мы точно не знаем, – начал говорить Сомов. – Мы с попутчиком находились в купе, – он указал рукой на Александра, – когда услышали крик проводницы о помощи. Чтобы узнать, что произошло, мы вышли в коридор и увидели возле первого купе драку между двумя мужчинами. Мы попытались их разнять, но один мужчина, что помоложе, изловчился и нанёс второму мужчине удар ножом.

– Не понял, – глядя на Сомова, сказал начальник поезда, – ещё раз повторите: кто кого ударил?

– Я сказал, что молодой человек ударил ножом мужчину средних лет.

– А где он?

– Кто?

– Ну, этот, как вы говорите, «молодой» человек?

– Мы его связали и заперли в купе проводников. Сказав эти слова, Егор показал рукой на дверь…

– Ясно. А вы почему кричали? – глядя на проводницу, строго спросил начальник поезда.

– Я находилась на рабочем месте, – всё ещё не придя в себя, сказала проводница…

– Успокойтесь, успокойтесь, говорите спокойно, – глядя на проводницу, сказал Мостовой.

– Да, да, конечно… Они стояли в коридоре и разговаривали…

– Кто это они? – спросил Мостовой.

– Молодой парень, что закрыт в купе, и этот… – проводница указала рукой на потерпевшего. – Сначала они разговаривали спокойно, а потом молодой человек начал предъявлять ему какие-то претензии, причём делал он это громко. Я попросила его не кричать, объясняя это тем, что пассажиры спят.

Проводница говорила тяжело и отрывочно, как бы собираясь с мыслями.

– Говорите, говорите…

– Тогда он подошёл ко мне и, взяв за горло, стал меня душить, говоря непристойные слова. Я попыталась вырваться, но молодой человек начал действовать ещё агрессивнее… Я уже задыхалась, когда этот мужчина попытался его остановить… Тогда он кинулся на него. От страха я стала кричать. На помощь пришли двое пассажиров, – она показала рукой на Александра и Егора, – затем подошёл ещё один пассажир. Они отобрали у него нож, а затем связали и заперли в нашем служебном купе. Всё.

Сказав эти слова, уголки глаз проводницы увлажнились настолько, что слёзы бежали по щекам, не переставая.

– Ясно, – недовольно сказал начальник поезда, глядя на проводницу. Возникшая пауза длилась недолго. Окинув взглядом рядом стоящих пассажиров, он сказал:

– Товарищи, прошу всех успокоиться и разойтись по своим купе. В полицию и скорую помощь мы уже сообщили; с минуты на минуту они будут здесь… А вы, извините, кто будете? – глядя на женщину с лекарствами, спросил Мостовой.

– Я врач-терапевт. Меня попросили помочь…

– Понятно. Скажите, в каком состоянии находится пострадавший?

– В очень тяжёлом. Ножевое ранение оказалось проникающим: задеты жизненно важные органы. Я перевязала его и поставила обезболивающее, но…

– Что «но»?

– Идёт быстрое развитие гипоксии; нужна неотложная помощь…

В это время поезд замедлил ход и остановился.

– Виктор Николаевич, – строго сказал Мостовой, обращаясь к своему помощнику, – срочно свяжитесь ещё раз со станцией… Пусть поторопят со скорой…

– Хорошо. А что с пострадавшим будем делать? – глядя на Мостового, спросил Виктор Николаевич.

– А что мы можем с ним сделать? Ничего.

– Ну как же, Иван Никифорович, не лежать же ему здесь на холоде до приезда врачей и полиции… К тому же, сейчас пассажиры пойдут… Как бы хуже не было.

– Хуже уже быть не может. Пусть пассажиры заходят в вагон с обратной стороны.

– Может, нам…

– Никаких «может», – резко ответил Иван Никифорович, – у нас есть инструкция, и нарушать нам её не положено. Зачем мы будем создавать дополнительные проблемы?.. У потерпевшего может быть из-за этого и смещение, и травмирование разных сосудов – да мало ли что может произойти, а нас потом с тобой по судам таскать будут… Как думаешь, нам это надо?

– Нет, конечно… Я хотел как лучше…

– Надо делать не как «лучше», а как положено по инструкции. Куда кого выносить и заносить – это дело полиции и врачей. А наше дело – вести пассажиров. Понятно?

– Я понял, – виновато проговорил Виктор Николаевич.

– Вот и хорошо, что понял, – сказал Мостовой, кинув строгий взгляд на помощника. – Простите, а вас как зовут? – глядя на врача, спросил Иван Никифорович.

– Любовь Владимировна. Шестакова Любовь Владимировна.

– Любовь Владимировна, вы едете до Санкт-Петербурга?

– Да, а что?

– Можно я вас попрошу побыть с потерпевшим до приезда скорой помощи? Они с минуты на минуту должны подъехать… ну, мало ли, сами понимаете.

– Конечно, конечно. Только поймите меня правильно: я не хирург и не реаниматолог; я сделала всё, что могла… В данный момент я могу только контролировать его сознание и пульс, не более. К сожалению, я…

– Я вас хорошо понимаю, доктор, не волнуйтесь. Скорая и полиция будут с минуты на минуту. Об этом я позабочусь лично…

Сказав эти слова, начальник поезда и его помощник развернулись и ушли.

Оставшись один на один с пострадавшим, сидя на корточках, Любовь Владимировна чувствовала, как с каждой минутой замирает сердце мужчины, мучаясь. И от этого ей было больно и слезливо.

Дело было уже к утру, когда Александр после задержки поезда и общения с полицией вышел из вагона. Одетый в кожаный полушубок, чуть сгорбившись, в состоянии духа разбитом и подавленном, он сделал несколько шагов по перрону в сторону вокзала и остановился. Что он чувствовал в этот момент, сказать было сложно, но то, что он чувствовал взгляд Егора, было бесспорно. Постояв несколько секунд, он обернулся и, помахав рукой в сторону неосвещённого окна купе, пошёл дальше. Через несколько секунд его силуэт скрылся в морозной пелене, наполненной не только ночным морозным туманом, но и снежной пылью, исходящей от проходящих поездов.

О чём подумали мужчины, глядя друг на друга, сказать было сложно. Известно было только то, что некоторое время назад каждый из них пережил не лучшие минуты в своей жизни. Возможно, это чувство и объединяло их в последние минуты расставания, рождая разные мысли… Во всяком случае, они прекрасно знали простую истину, которая говорила им о том, что судьба не сводит людей просто так: каждый человек несёт человеку своё предназначение и должен сыграть определённую роль в театре человеческой жизни. А вот какая роль кому достанется в этой драме или комедии, – они знать не могли, понимая, что всё зависит от милости Божьей.

Глядя вслед Александру, Егор не заметил, как поезд тронулся с места. Не отводя глаз от окна, он смотрел в сторону вокзала ещё несколько секунд, пытаясь что-то увидеть в морозной пелене, сквозь которую с трудом пробивался ночной свет от тусклых фонарей. С каждой секундой поезд ускорялся, оставляя позади не только мелькающие огни, но и ночную жизнь вокзала.

«Мне и во сне не могло такое присниться, – подумал он, вспоминая отдельные эпизоды ночного происшествия. – Мало того, что я увидел всё своими глазами, так ещё стал участником этого драматического события, ну и ну».

Размышляя, он захотел отказаться от всего того, что с ним произошло, сославшись на сон, поскольку такая нелепость и чудовищность казались ему невозможными. Но, что бы он ни думал, как бы ни хотел всё это назвать, реальность была сильнее. От этих мыслей ему стало даже как-то не по себе, даже страшно! Уж очень неожиданно всё случилось. В какой-то момент его даже затрясло лихорадкой, лицо омрачилось, а выражение глаз стало таким грустным, что вызывало сострадание. Чтобы не провоцировать своими мыслями ещё большее недомогание, он лёг и накрылся одеялом, пытаясь заснуть, но сон не шёл. В таком положении он пролежал несколько минут, ощущая не только безграничный ужас, но и всё то, что с ним связано: дрожь, подавленность и отсутствие активной реакции.

Чтобы не поддаваться разным аффектам, он стал думать о Рите, о работе… Стал анализировать свою поездку на Украину – в Энергодар, где наконец-то совершил сделку по продаже своей квартиры, которую никак не мог продать много лет. Не обошли его мысли и о встрече с сыном Александром, с которым он не виделся уже два года. Он попытался даже вспомнить их разговор, проанализировать его в общих чертах, надеясь разобраться в той сути, что говорил ему сын. А говорил он ему о вещах довольно странных и непонятных; можно сказать, даже страшных. Во всяком случае, воспринять это своим умом он не мог. «Что не нужно сейчас мне делать, – подумал Егор, – так это не накручивать лишнего на своего сына. Перебесится парень, и всё пройдёт. К тому же возраст у него сейчас такой: на «подвиги» тянет! Конечно, все эти воинственные организации, факельные шествия к добру не приведут, но и изменить что-либо я не могу, поскольку он категорично отказался переезжать в Россию. Наезжать на него, заставлять делать через силу – значит, окончательно оттолкнуть сына от себя, а я этого не хочу. Будем надеяться на лучшее», – заключил он.