Штабс-капитан помолчал секунду, затем продолжил:

— Со своей стороны свидетельствую: поединок состоялся по взаимному согласию и проведён согласно принятым правилам чести.

Он подчеркнул последнее слово.

— Претензий к господину графу Белькурову наша сторона не имеет. Честь имею господа.

Вскоре моя карета тронулась с места дуэли и только сейчас на меня накатила паника.

Чёрт, а ведь и я мог лежать там на снегу в рубашке залитой кровью. Интересно, у подполковника была семья? Жена и любящие дети? До сих пор стоит перед глазами эта сцена. Поникшая фигура только что полного сил взрослого мужчины. Он, наверное, даже не осознал, что уже покойник. Просто удар в грудь и внезапно силы покинули его, заставив опуститься на колено. А затем скрючившись замереть на стылой земле.

Как-то в молодости мне довелось присутствовать при забое бычка-двухлетки. Когда ему перерезали горло, спуская кровь в тазик, я смотрел животному в глаза. Мне было его жаль и неприятно было наблюдать как жизнь быстро покидала мощное тело. Глаза мутнеют, пока не ставится последняя точка, остекленение.

Тьфу-ты, хорош уже сходить с ума. Я-то ведь жив и здоров. А господин Бекетов сам спровоцировал дуэль и сделал всё, чтобы меня убить или покалечить. И не повезло бедолаге в том, что ему было неведомо о смене личности в теле графа Белькурова. Просчитался вояка, думая, что стрельба — моя ахиллесова пята.

Остановились мы уже в городе, три кареты с родовыми гербами стали на взгорке, откуда отлично видно реку и часть города.

— Ну-с друзья, я предлагаю отметить удачное завершение дуэли в трактире «Медведь». Выпьем шампанского, можно пригласить «артисточек» и всё такое, — князь Оболенский при полной поддержке Вяземского решительно настроен гулять прямо отсюда и до следующего утра. А вот у меня адреналиновый отходняк постепенно прошёл и наоборот появилось большое желание завалиться спать. О чём я и сообщил друзьям-товарищам.

— К чёрту «Медведь», тогда едемте во французскую ресторацию «У Дюбуа», гарантирую отменную кухню и приватную обстановку. Там шеф-повар — француз, кормил самого герцога Анжуйского.

Это уже рисанулся Вяземский.

— Я пас друзья, поймите правильно, бессонная ночь и всё такое.

— Белькуров, ты неисправим. Но не забудь о сегодняшнем вечере и о своём обещании.

Ах да, сегодня приём у князя Оболенского и мне нужно обязательно там быть. Насчёт обещания я честно не в курсях. Поэтому сделал соответствующую мину, типа — если обещал, то сделаю. Надеюсь, это не обещание жениться на дочке организатора вечера.

Интересный факт, оказывается — в моих должниках ходит князь Оболенский. Но совсем другой, из московской ветви это большого рода. А Ярославские Оболенские — их не такие и близкие их родственники. И сегодняшний приём организовывает папаша моего товарища.

Лишний раз убеждаюсь, что мне предстоит многое постичь из жизни аристократов. Вот, например, обращение на «ты» позволительно даже среди равных. Но исключительно среди близких и в кругу друзей. Особенно если с ними довелось вместе служить.

И ещё из нюансов передачи титула. Я сразу не разобрался и считал, что мой приятель Алексей Никитич Оболенский является главой рода, старшим среди родичей. Ан нет. Всего лишь наследник. В старых княжьих родах наследник князя также является князем, впрочем, как и остальные дети. А вот служивые князья передавали титул иначе. Их наследник являлся маркизом, остальные дети просто дворяне. Наследник графа являлся виконтом. Когда старший в роду уходил, титулы смещались по цепочке. Этакий смешанный стиль титульной иерархии. Частично это взято из французской традиции «титулов учтивости». Так и я до смерти батюшки ходил в виконтах. Но — было бы странно, если бы княжеских детей титуловали просто — господин… госпожа…

Официально титул наследовал только старший сын, но остальные дети тоже именовались маркизами, хотя титул и не наследовали. Это было позаимствовано из британских традиций.

Всего лишь приём в доме князя Оболенского, а сколько ненужных беспокойств. Мне дали отдохнуть после волнительного утра часа два, а потом я буквально почувствовал себя неодушевлённой вещью. Меня крутили и вертели, мало интересуясь моим мнением. Всем заправляли Митрий и Зоя Тихоновна. После лёгкого перекуса моё многострадальное тело помыли и передали в руки цирюльника. Вообще-то мой камердинер и сам мог меня побрить. У него ещё имеется помощник, шустрый пацан лет тринадцати. Но вот навести порядок с густой шевелюрой по последней французской моде — приглашали специального мастера. Он же равнял усики и даже подкручивал концы горячими щипцами. Это было в районе пяти часов пополудни. Карету подадут к семи часам вечера. А сейчас на меня напялили совершенно новенький нецелованный мундир лейб-гусара. Это не строевая, а парадная форма отставного штабс-ротмистра. Пошита на заказ у весьма дорогого портного.

Доломан пошит из ярко-синего сукна почти сапфирового оттенка, которое при свечах отливало глубоким холодным блеском. Серебряный шнуровой прибор горел, начищенный мелом. На груди густо шли ряды шнуров и узлов согласно регламенту.

Ментик — короткая гусарская куртка с меховой отделкой — был подбит дорогим каракулем. Бросались в глаза тяжёлые эполеты штабс-ротмистра с густой серебряной бахромой. На груди две награды. Это орден святой Анны и крест за Италийскую компанию, а также гвардейский знак.

Митрий в последний раз проверил симметрию размещения наград и довольно кивнул головой. На кресле ждёт своего часа широкий офицерский пояс (кушак малинового цвета), рядом сабля в дорогих ножнах. Это не совсем парадная игрушка, скорее боевое оружие, приведённое в идеальное состояние. Шикарным чакчирам того же малинового цвета позавидовал бы любой нормальный чехланин. Особое внимание камердинер уделил сапогам. Высокие из тонкой черной кожи, они были начищены до зеркального блеска. Ну и до полного эффекта белоснежные перчатки, серебряные шпоры с мелодичным блеском и высокая соболья шапка с малиновым суконным верхом.

Ну и как последний штрих — Митрий поправил ментик. Он должен был наброшен слегка небрежно, именно это и отличает гусарского боевого офицера.

Перед выездом я выпил кофе дабы взбодриться и приказал подавать карету.

Дом генерала Оболенского стоял рядом с губернаторским особняком. Улицы тут широкие, здесь проживает самая элита богатейшего города Российской империи. Лично я бы скорее назвал это сооружение — княжеской резиденцией. Главный фасад выходит прямо на улицу, само здание занимает чуть ли не треть квартала. К высокому центральному портику на шести колонах подъезжают гости.

Светлый, почти молочно-жёлтый фасад здания при вечернем освещении казался золотым. Под крышей тянулся лепной фриз с гербами и военными трофеями — намёк на былую военную славу рода. Над центральным фронтоном чернеет огромный княжеский герб рода Оболенских, их ярославской ветви.

Народу немало, сказывается тот факт, что поздней осенью начинается сезон балов и приёмов. Знать вернулась в город и желает развлечений. К полукруглому входу подъезжают экипажи, под яркими фонарями стоят слуги в шикарных ливреях и помогают гостям подняться по лестнице.

Экипажи тут же отъезжают, освобождая место для других. А у парадного входа дорогих гостей встречает сам хозяин с супругой. Генерал Оболенский немолод, но ещё в форме. Я имею в виду не только генеральский мундир кавалериста. Полноват с роскошными седыми усами. Сын похож на него мастью, такие же светлые глаза. А вот черты лица младший князь взял от матушки, стоящий чуть позади мужа.

Через грудь отставного генерала идёт широкая орденская лента, на груди ордена Святого Александра и Святого Владимира, а также несколько боевых крестов, несколько инородно смотрелся ромейский орден величиной с небольшое блюдце. Лицо Оболенского старшего впечатляет — короткие бакенбарды, глаза чуть на выкате и смотрят холодновато и внимательно. Такому человеку не нужно повышать голос, даже его шёпот услышат все, кому нужно. Но ко мне он вполне благосклонен: