Но не усердие и не математические способности, — как говорят, весьма незаурядные, — составили ему известность и славу. Этот невзрачный, с неброской внешностью чиновник был одним из самых популярных поэтов середины XIX века. В 1835 году вышла первая книга его стихов, которая имела сенсационный успех. Год спустя появилось ее второе издание, и, начиная с 1836 года, Бенедиктов постоянно печатается в журналах «Библиотека для чтения», «Сын отечества» и др.

«Появление стихотворений Бенедиктова произвело страшный гвалт и шум не только в литературном, но и в чиновничьем мире, — вспоминал Иван Панаев. — И литераторы, и чиновники петербургские были в экстазе от Бенедиктова… Жуковский, говорят, до того был поражен и восхищен книжечкою Бенедиктова, что несколько дней сряду не расставался с нею и, гуляя по Царскосельскому саду, оглашал воздух бенедиктовскими звуками. Один Пушкин оставался хладнокровным, прочитав Бенедиктова, и на вопрос: какого мнения он о новом поэте? — отвечал, что у него есть превосходное сравнение неба с опрокинутой чашей; к этому он ничего не прибавлял более…»

Сравнение, которое понравилось Пушкину, из стихотворения Бенедиктова «Облака»:

и, надо сказать, это самое нейтральное из его действительно смелых сравнений. Современников изумляло его виртуозное, предвосхищающее Северянина и обэриутов, но в отличие от последних гораздо меньше окрашенное иронией, поэтическое разностилие. Поэтическая отвага, граничащая с самопародией, — так, кстати, воспринимал стихи Бенедиктова Чернышевский — действительно была революционной:

Естественно, что такие стихи просто просились на пародию, и пародии не замедлили появиться. Козьма Прутков, Дмитрий Минаев и др. охотно и с удовольствием издевались над музой Бенедиктова. Критика обвиняла его в многословии и смысловой невнятице. Особенно усердствовал Белинский. «Вычурность некоторых стихотворений, в самом деле поразительная при уме и таланте Бенедиктова, — писал Гончаров, — делала его каким-то будто личным врагом Белинского». Статьи неистового Виссариона сильно повлияли на общественное мнение о Бенедиктове, и позже Тургенев, например, удивлялся, как он мог в юности восхищаться его стихами и ставить их выше пушкинских.

Но как бы ни упрекали поэзию Бенедиктова в поверхностности, сам он был отнюдь не пустым человеком. В последние годы усердно трудился над переводами Гете, Шекспира, Шенье, Гюго, причем, с подлинников, а не по подстрочнику. От быстрого забвения это его, однако, не спасло. Когда он умер, как вспоминает Яков Полонский, «многие, даже из его знакомых, не знали, где его квартира, и весьма немногие проводили на вечный покой…».

Николай Александрович Бестужев, отличный рассказчик и декламатор, обаятельный и веселый собеседник, пользовавшийся необыкновенным успехом у женщин, поражал богатством своей одаренной натуры, которой не суждено было развиться в полной мере.

Закончив в 1809 году Морской кадетский корпус, Бестужев остался в нем уже в качестве воспитателя и преподавателя и покинул его в 1813 году, после настойчивых просьб о переводе в действующую армию. В военных действиях он так и не принял участия, начав служить, когда русский флот вошел в Копенгаген, а Наполеон уже проиграл битву при Ватерлоо.

Вернувшись в Петербург, Бестужев занимается историей русского флота, избирается почетным членом Адмиралтейского департамента, становится директором Адмиралтейского музея. В 1824 году он участвует в экспедиции в Гибралтар, которую подробно описывает в путевых очерках. К тому времени Бестужев, автор «Записок о Голландии», повести «Гуго фон Брахт», переводов Томаса Мура, Байрона, Вальтера Скотта, был уже достаточно известен в литературных кругах, так же, как и в среде декабристов. Еще в 1818 году он вступил в продекабристскую масонскую ложу «Избранного Михаила», а в 1824 был принят в Северное общество.

14 декабря 1825 года Бестужев привел на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж. Когда возмутившиеся части войск были обращены в бегство, он, переодевшись матросом, пешком по льду бежал в Кронштадт, с подложными документами отправился на Толбухинский маяк, чтобы затем перебраться в Финляндию, но был арестован. Год спустя его отправили в Читинский острог, а в 1830 году перевели в Петровский завод.

Однако ни каторга, ни ссылка не повлияли на его деятельную натуру. В Чите и в Петровском заводе он создал портретную галерею участников декабристского движения и жен декабристов. Он писал политические трактаты, этнографические очерки, художественную прозу и сочинения по механике. Бестужев обладал выдающимися техническими способностями, очень быстро усваивал всевозможные виды ручной работы и постоянно что-нибудь выдумывал. Некоторые из его изобретений перешли в потомство с его именем. Еще в морском корпусе он придумал особую спасательную лодку — «бестужевку», будучи в Сибири, изобрел чрезвычайно экономичную печь. В читинской тюрьме без всяких инструментов смастерил часы, которые ходили, не останавливаясь, по четыре года и отличались удивительной точностью. Он чинил мельницы, устраивал огороды, парники, кожевенные заводы, шил сапоги, фуражки, придумывал ювелирные украшения, изготовлял самопишущие метеорологические приборы, писал иконы и акварельные портреты. Уже незадолго до смерти, тяжело переживая трагические неудачи русской армии в Крымской войне, Бестужев предпринял попытку усовершенствовать ружейный замок, но отправленная в Петербург модель пропала в канцеляриях.

До конца жизни он оставался верен избранному девизу: «Если жить, то действовать».

В XIX веке Россия могла гордиться своими ориенталистами, и уж во всяком случае можно сказать, что интерес к Востоку в прошлом столетии был не меньше, чем интерес к Западу. Достаточно назвать Грибоедова, Пушкина, который собирался отправиться в Китай, Веневитинова, думавшего ехать в Персию, Муравьева, Леонтьева, боготворившего Константинополь, или известного издателя, журналиста и ученого барона Бромбеуса (Сенковского). В литературных салонах Петербурга первой половины XIX века не менее известен был современник и в какой-то степени оппонент последнего Никита Яковлевич Бичурин или отец Иоакинф, человек, несмотря на духовное звание, вполне светский (даже по преимуществу светский).

Он был знаком с Николаем Полевым и В. Ф. Одоевским, З. А. Волконской и М. П. Погодиным. Пушкин пользовался его материалами при создании «Истории Пугачевского бунта» и писал, что именно «добросовестные труды» о. Иоакинфа «разлили яркий свет на сношения наши с Востоком».