Приметы: рост 2 аршина 6 вершков, «лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко». Петр Николаевич Свистунов родился в 1803 году в Петербурге, в семье действительного камергера императорского двора Николая Петровича Свистунова, знатного вельможи екатерининской эпохи. Он получил блестящее образование, прекрасно играл на виолончели и фортепиано, владел в совершенстве французским языком, как «природный француз», по отзывам его товарищей. Кстати, мать Петра Николаевича, Мария Алексеевна (урожденная Ржевская), еще до замужества перешла в католичество, а три его сестры — Варвара, Глафира и Александра — вышли замуж за французов.

Двенадцати лет Петра Николаевича Свистунова отдали в знаменитый иезуитский пансион барона Шабо, затем он воспитывался в пажеском корпусе, по окончании которого в 1823 году поступил в кавалергардский полк. В это же время он стал членом петербургского филиала Южного общества, где очень скоро занял видное место. Он принимал самое деятельное участие в обсуждении разных способов введения республиканского правления. Некоторые предлагали «воспользоваться большим балом в Белой зале для истребления священных особ августейшей фамилии и тут разгласить, что установлена республика». Свистунов выполнял также роль связного между тайными декабристскими организациями.

13 декабря 1825 года, накануне восстания, он был на квартире К. Ф. Рылеева, который сообщил ему принятый на 14 декабря план действий, и отправился в Москву с письмом к генерал-майору Орлову. После подавления мятежа Свистунова арестовали, доставили в Петербург и заключили в один из казематов Петропавловской крепости. В июне 1826 года он пытался покончить жизнь самоубийством, но остался жив, был осужден по второму разряду и по конфирмации приговорен к 20 годам каторги.

Его отправили в Читинский острог, а затем перевели в Петровский завод. «Я хочу сообщить тебе некоторые подробности о нашем образе жизни, — пишет он в одном из писем, — у каждого из нас своя комната, мы имеем книги и журналы. Музыка служит для меня и занятием и отдыхом. У нас составился квартет, который хорошо сыгран. Дамы имеют три фортепиано, и мы с ними музицируем». В другом письме Свистунов описывает артель взаимопомощи, которую организовали декабристы: «У нас есть своя администрация из трех человек, которые ежегодно избираются тайным голосованием по большинству голосов… Наша маленькая республика имеет свои партии, оппозицию, ораторов и даже свои специальные комиссии».

Находясь в заключении Свистунов усиленно занимался самообразованием, изучал языки: английский, немецкий, латынь; математику, историю, политику; собирался заняться коммерцией, которую считал наиболее перспективным делом в Сибири.

По окончании срока каторжных работ Свистунов был отправлен на поселение в село Каменку, где жил до 1837 года, занимаясь огородничеством, выращивая овощи и цветы, затем переведен в Курган и, наконец, в Тобольск. Здесь его деятельная натура проявилась в полной мере и дом его привлекал всеобщее внимание: Свистунов получал все иностранные газеты и журналы, устраивал музыкальные вечера, концерты.

В 1856 году Петр Николаевич Свистунов был восстановлен в гражданских правах и ему было позволено возвратиться на родину. Первоначально он поселился в Нижнем Новгороде, затем переехал в Калужскую губернию, а с 1863 года и до самой смерти жил в Москве. В Москве встречался с Л. Н. Толстым, который тогда собирал материалы для романа «Декабристы», предоставлял последнему материалы о декабристах и их женах, да и сам публиковал мемуарные статьи о декабристском движении. Сам он называл себя «последним декабристом».

Ее называли Екатериной Медичи или Королевой-матерью, Клитемнестрой или любимицей бессмертной Мельпомены, а иногда просто Трагедией, и это последнее имя в полной мере отражает то значение, которое имела Екатерина Семенова для русского театра начала XIX века. «Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой — и, может быть, только о ней», — писал А. С. Пушкин.

Екатерина Семеновна Семенова родилась в 1786 году. Дочь крепостной крестьянки и учителя Кадетского корпуса, Семенова подростком была отдана в театральное училище и уже семнадцати лет дебютировала на сцене. Своей внешностью и игрой она сразу обратила на себя внимание. «Величественная и грациозная красавица, с античными формами, с голосом гармоническим, прямо идущим в душу, с выразительною физиономией», — такой изображает ее старинный хроникер. «Семенова прелестна, — записывает в своем дневнике Жихарев, — совершенный тип греческой красоты, при дневном свете она еще лучше, чем при лампах». «Природа наделила ее редкими сценическими средствами, — вспоминал Каратыгин, — строгий благородный профиль ее красивого лица напоминал древние камеи: прямой пропорциональный нос с небольшим горбом, каштановые волосы, темно-голубые, даже синеватые глаза, окаймленные длинными ресницами, умеренный рот, — все вместе обаятельно действовало на каждого при первом взгляде на нее. Контральтовый, гармоничный тембр ее голоса был необыкновенно симпатичен и в сильных патетических сценах глубоко проникал в душу зрителя».

Неудивительно, что ее внешние данные в сочетании с игрой (в которой обдуманность и выучка соединились с вдохновенным порывом и импровизацией, когда, по словам Зотова, «все делалось каким-то художническим инстинктом… Выходки были отчаянны, поразительны, всегда верны») производили такое глубокое впечатление.

«Проникнутая ролью, — рассказывает Булгарин, — она забывалась на сцене, и это случалось довольно часто с нею, всегда почти, когда надлежало ей выражать сильное чувство матери или оскорбленную любовь. Тогда она была уже не актриса, но настоящая мать или оскорбленная жена. В выражении лица, в голосе, в жестах, она не следовала никогда никаким правилам искусства, но увлекаясь душевными движениями, воспламенялась страстью, была точно то самое лицо в натуре, которое представляла».

Впрочем, нужно сказать, что Семенова очень внимательно относилась к актерской технике и прислушивалась к рекомендациям своих наставников — Дмитриевского, Шаховского, Плавильщикова, Гнедича. Последний оказал на нее, пожалуй, самое большое влияние. В 1808 году в Россию приехала знаменитая французская актриса Жорж. Распевная декламация француженки поразила Гнедича. «Гнедич всегда пел стихи, — вспоминал Жихарев, — потому что, переводя Гомера, он приучил свой слух к стопосложению греческого гекзаметра, чрезвычайно певучему, а сверх того это пение как нельзя более согласовывалось со свойствами его голоса, произношения, и потому, услыхав актрису Жорж, он вообразил, что разгадал тайну настоящей декламации театральной, признал ее необходимым условием успеха на сцене и захотел в этом же направлении „образовать“ Семенову».

Это подражание, казалось бы, отнюдь не должно было сопутствовать успеху русской актрисы. Но вот в 1811 году в Москве и Семенова, и Жорж играли поочередно одни и те же роли, по преимуществу в трагедиях Расина и Вольтера. Публика разделилась на две партии, но большинство считало победительницею Семенову, так что даже сама Жорж вынуждена была сказать: «Я иногда деревеню свои чувства, но м-ль Семенова блистает повсюду».

По свидетельству Вигеля, «созревший талант Семеновой изумлял и очаровывал даже тех, которые не понимали русского языка… Она заимствовала у Жорж поступь, голос и манеры, но так же, как и Жуковский, можно сказать, творила подражая». А Пушкин в своей оценке был еще более категоричен. В статье «Мои замечания о русском театре» он писал: «Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника. Бездушная французская актриса Жорж и вечно восторженный Гнедич могли только ей намекнуть о тайнах искусства, которое поняла она откровением души».