К Алябьеву нередко обращались с просьбами принять участие в благотворительном вечере или написать по какому-нибудь случаю романс или хор. Например, для концерта в пользу нищих Алябьев написал гимн благотворительности на стихи Федора Глинки. Сочинял он и оперы, но, безусловно, наибольший успех имели его романсы (их насчитывается более ста), которые охотно исполнялись и профессионалами и любителями и надолго пережили свою эпоху.

«Для того, кто хоть один раз видел ее, трудно было вообразить что-нибудь милее и привлекательнее. Высокая ростом, стройная, несколько худощавая, она была чрезвычайно грациозна, и все движения ее, быстрые, небрежные, никогда не лишенные благородства и живописности, были прелестны. Цвет ее лица был бел и бледен, но оживлен; волосы темные и что французы называют riche chevelure. Руки маленькие, а перед ножкой преклонился бы сам Пушкин. Главное же очарование ее находилось в глазах, какого-то неопределенного цвета, темно-голубоватого, беспрерывно блиставших, как два огонька, и взгляд которых мог изобразить по воле все, что хотел; а также и в улыбке, в которой было так много ума и какая-то особенная прелесть. Наконец, голос ее при самом чистом и внятном выговоре имел что-то мелодическое и, невольно проникая до самой глубины сердца, довершал очарование, от которого тому, кто раз под него подпадал, освободиться было совершенно невозможно, даже не хотелось…»

Так писал Дмитрий Петрович Сушков об актрисе Александринского театра Варваре Николаевне Асенковой — любимице петербургской театральной публики, предмете восторженного поклонения и обожания петербуржцев. Для современников она была больше чем актриса, в ней любили не просто талант, а необыкновенный строй души, который сказывался в ее игре.

Актер XIX века вообще принадлежит лишь современникам, видевшим его на сцене. И все же отзывы и воспоминания позволяют представить если и не актерское дарование, то саму личность и то в ней, что невозвратно уходит со смертью человека. Именно с этой точки зрения Асенкову можно было бы сравнить с Д. В. Веневитиновым. Может быть, особое чувство, испытываемое современниками к этим двум замечательным людям, объясняется еще и тем, что оба они так и не успели раскрыться вполне и умерли очень рано: Веневитинов — на двадцать втором году жизни, Асенкова, дебютировав на сцене Александринки в шестнадцатилетнем возрасте в 1835 году, отыграла в театре всего лишь шесть сезонов.

Мать Варвары Николаевны, Александра Егоровна, была актрисой, играла роли кокеток, служанок, старых дев, бойких барынь и в дочери хотела видеть преемницу. Она отдала ее в театральную школу, но два года спустя бывший тогда директором театров князь Гагарин прислал за матерью Асенковой и объявил ей: «Дочь ваша вполне бездарная, не годится к сцене, советую вам взять ее домой». Так Александра Егоровна и поступила, поместив дочь в первоклассный пансион мадам Кругликовой. Позже, когда Асенкова вышла из пансиона, с ней занимался актер Сосницкий, поначалу тоже не заметивший у Варвары Николаевны никакого дарования. Но как-то он дал ей роль из пьесы «Фанни, или Мать и дочь». Асенкова читала столь блестяще, что Сосницкий упал перед ней на колени, сказав: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь актрисой».

Ее дебют в спектакле по комедии Фавара «Солиман II, или Три султанши» имел потрясающий успех. Асенкову приняли в труппу Александринского театра. За шесть лет пребывания на сцене она сыграла множество ролей в различных пьесах и в разных амплуа (в частности, травести — паж в «Свадьбе Фигаро», юнкер Лелев в «Гусарской стоянке»). Но вершиной ее творчества стала роль Офелии в «Гамлете» Шекспира.

Асенкова обладала каким-то поистине магическим обаянием. Толпа поклонников встречала ее у подъезда и сопровождала до театра. У нее было множество предложений, но Варвара Николаевна всем отказывала. Один офицер решился даже на безумный поступок: он бросил в карету Асенковой шутиху, которую, к счастью, удалось потушить. Асенкова осталась невредимой. Рассказывают, что Павел Воинович Нащекин купил у слуг Асенковой за невероятную сумму огарок свечи, перед которой актриса учила одну из своих ролей. Он был будто бы столь страстно влюблен в Варвару Николаевну, что, нарядившись в женский костюм, более месяца прожил у нее под видом горничной. Впрочем, литературное происхождение этой истории (пушкинская поэма «Домик в Коломне») столь очевидно, что заставляет отнести ее к слухам, которых вокруг Асенковой ходило немало.

Николай Петрович Архаров был, пожалуй, самым известным в истории Москвы полицмейстером.

Он воспитывался дома, учился по тогдашнему обычаю не много и немногому, пятнадцати лет поступил рядовым в Преображенский полк, в двадцать получил первый офицерский чин и вскоре по восшествии на престол Екатерины II вступил в полицию. В 1771 году, когда в Москве свирепствовала моровая язва, Николай Петрович был послан туда под начало графа Григория Орлова. За энергичные действия и «способство успокоению столицы» он был пожалован императрицей чином армии полковника и назначен обер-полицмейстером Москвы.

Архаров стал пользоваться особым доверием Екатерины и был привлечен к розыску по делу о Пугачевском бунте. Фамилия Архарова сделалась известной по всей Российской империи, а рассказы о его проницательности вошли в московские предания. Он знал до малейших подробностей все, что делалось в городе, с изумительною быстротою отыскивал всевозможные пропажи и нередко уже по одному выражению лица приводимых к нему людей безошибочно решал, прав или виноват подозреваемый.

В важнейших полицейских случаях Екатерина призывала его во дворец, — например, когда пропал из придворной церкви образ Толгской Богоматери в богатом серебряном окладе с драгоценными камнями, которым императрица Анна Иоанновна благословляла Елизавету Петровну, а последняя Екатерину II при бракосочетании. Образ находился в Зимнем дворце с 1764 года, и в краже подозревали одного из церковных истопников. Икона была найдена Архаровым на второй день после пропажи, без оклада, у вала близ Семеновского полка. В воровстве впоследствии подозревали гвардейских солдат.

В другой раз в Петербурге приключилась значительная покража серебряной утвари. По розысканиям возникало подозрение, что похищенные вещи направлены в Москву, о чем немедленно был уведомлен Архаров. Но он отвечал, что серебро находится в Петербурге, в подвале подле дома обер-полицмейстера. Там оно и было найдено.

Рассказывают, что Сартин — знаменитый парижский полицмейстер Людовика XV, писал Архарову, что «уведомляясь о некоторых его действиях, не может довольно надивиться ему».

В день смерти Екатерины II и воцарения Павла I Архаров был в Петербурге и по высочайшему повелению вместе с Ростопчиным приводил к присяге графа Орлова-Чесменского в его же доме. Три дня спустя Архаров был произведен в генералы от инфантерии, причем Павел I снял с себя Андреевскую ленту и, возложив ее на Архарова, велел ему быть вторым, после наследника престола, генерал-губернатором Петербурга.

Службу Николай Петрович Архаров закончил генерал-поручиком и кавалером всех российских орденов.

Член Общества любителей российской словесности, Русского исторического общества, действительный член Московского археологического общества, член Общества любителей древней письменности, Московского общества истории и древностей российских — таков далеко не полный перечень почетных званий Петра Ивановича Бартенева. Но главное, конечно, не в этом. Титулы и звания почти никогда не передают истинного лица человека. Бартенев не просто много сделал для истории, он жил ей. Его интересовали люди в истории, их память, их свидетельства, поиском и опубликованием которых он с неутомимым усердием занимался всю жизнь.

Бартенев родился в селе Королевщина Тамбовской губернии. Его отец — Иван Осипович Бартенев — профессиональный военный, участник всех Александровских войн, геройски отличившийся при Бородине, дослужился до полковника. Мать — Аполлинария Петровна Бурцова — была родной сестрой знаменитого гусара, «еры, забияки», воспетого Денисом Давыдовым. (Кстати, и дети Петра Ивановича люди довольно известные: сын Сергей — пианист, ученик С. И. Танеева, дочь Надежда принимала участие в экспедициях по Уссурийскому краю и на Памир, другая дочь, Татьяна (в замужестве Вельяшева) — художница, ученица Родена.)