Однако более всего Федор Федорович Кокошкин прославился на театральном поприще. В 1823 году он возглавил Московский императорский театр и, надо сказать, многое сделал, находясь на этой должности. Он пригласил лучших актеров: Щепкина, Львову-Синецкую, в балет выписал из Франции Ришар и г-жу Гюллень. Он занимался воспитанием молодых актеров, заботясь о театральном училище, в котором и сам преподавал. По рассказам воспитанников, Кокошкин учил их с голоса, как учат птиц, и потому некоторые из них произносили роли нараспев, подражая учителю.

Кокошкин сам был хороший чтец и большой охотник до чтения вслух и декламации. Один из приятелей Кокошкина, Александр Иванович Писарев, говаривал даже, что Кокошкин любит и литературу как средство громко читать. Голос его отличался звучностью, интонация обдуманностью, но грешила некоторым однообразием. Особенностью его голоса была необыкновенная гибкость: так что, когда он играл на сцене, то были слышны даже его тихие стоны. Но игре Кокошкина очень вредила какая-то необыкновенная торжественность, которая ощущалась в нем постоянно, даже в обыкновенном обращении. Он был небольшого роста, с большой головой и нарумяненными щеками. Носил рыжий парик, длинные чулки в башмаках с пряжками и атласные короткие панталоны, черного, а иногда розового цвета. Он казался олицетворением важности, пафоса и самодовольства. Может быть, поэтому Иван Иванович Дмитриев в бытность свою министром юстиции предложил Кокошкину место московского губернского прокурора. Однако Кокошкин не показал стойкости на этом важном месте и не долго занимал его.

Несмотря на свою внешнюю амбициозность, принимал у себя Кокошкин запросто. В дом его на Воздвиженке против церкви Бориса и Глеба приходили артисты, литераторы, люди высшего общества. Для усвоения воспитанниками театрального училища манер хорошего тона у него давались вечера, в которых принимали участие и уже известные актеры.

«Как русский барин, — писал один из современников Федора Федоровича, — Кокошкин жил пышно, открыто, привлекая к себе хлебосольством, привязывая радушием. Старики актеры долго помнили его блистательные и очаровательные праздники, которые он давал в селе Бедрине, где великолепие природы смешивалось с роскошью вымысла, где плавучие острова Бедринского озера… оглашались игрою искусства, где простой холм над заливом переносил нас в древнюю Элладу, где звучал меч Ахиллеса и сожигался троянский флот и где тяжелый александрийский стих сменялся веселыми песнями».

«Костров — кому это не известно! — был действительно человек пьяный. Вот портрет его: небольшого роста, головка маленькая, несколько курнос, волосы приглажены, тогда как все носили букли и пудрились; коленки согнуты, на ногах стоял не твердо и был вообще, что называется, рохля. Добродушен и прост чрезвычайно, безобидчив, не злопамятен, податлив на все и безответен; в нем, как говаривал мой дядя, было что-то ребяческое», — писал Михаил Александрович Дмитриев.

Ермил Иванович Костров родился в селе Синеглинье Вятской губернии в семье монастырских крестьян, учился в Вятской семинарии, Славяно-греко-латинской академии, затем в Московском университете. Первые свои стихотворения он опубликовал в 1773 году. Писал Костров оды, подражая Ломоносову, Державину, песни в духе Карамзина и сентименталистов, однако главное, чем он прославился, — переводы. Он переводил Вольтера и Арно-старшего, перевел «Превращения, или Золотой осел» Апулея (перевод этот, кстати, вплоть до XX века оставался единственным в русской литературе). Он опубликовал прозаический перевод «Песен» Оссиана, посвятив его А. В. Суворову, с которым был дружен, и, наконец, шестистопным ямбом перевел 1–6 и 7–9 песни «Илиады» Гомера.

«Он жил несколько времени у Ивана Ивановича Шувалова, — пишет Дмитриев, — тут он переводил „Илиаду“. Домашние у Шувалова обращались с ним, почти не замечая его в доме, как домашнюю кошку, к которой привыкли. Однажды дядя мой пришел к Шувалову и, не застав его дома, спросил: „Дома ли Ермил Иванович?“ Лакей отвечал: „Дома; пожалуйте сюда!“ — и привел его в задние комнаты, в девичью, где девки занимались работой, а Ермил Иванович сидел в кругу их и сшивал разные лоскутки. На столе возле лоскутков лежал греческий Гомер, разогнутый и обороченный вверх переплетом. — На вопрос: „Чем это он занимается?“ — Костров отвечал очень просто: „Да вот девчата велели что-то сшить!“ — и продолжал свою работу».

Он действительно был необыкновенно, по-детски кроток и просто не мог обидеть кого-нибудь. Приятели-литераторы подшучивали над ним, намеренно ссоря с молодым Карамзиным и доводя дело до дуэли. Костров шутки не замечал и ссору воспринимал всерьез. Карамзину вручали обнаженную шпагу, а Кострову ножны, и он с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался.

Он жил, казалось, не замечая своей бедности и, по крайней мере в восприятии современников, не тяготясь ею. Когда князь Потемкин пожелал видеть Кострова, то друзья его стали держать совет, во что Кострова одеть. Каждый уделил ему что-то из своего платья, кто французский кафтан, кто шелковые чулки, и, снарядив таким образом Ермила Ивановича, отправили во дворец, следуя за ним в отдалении и следя, чтобы Костров не завернул куда-нибудь и, не дай Бог, не напился. Пьянство Кострова стало легендой.

«Костров под действием своего упоения не был весел, а более жалок, — свидетельствует современник. — Иногда в этом положении, лежа на спине, обращался мыслию и словами к какой-то любезной, которой, вероятно, никогда не было; называл ее по имени и восклицал: „Где ты? — на Олимпе? — Выше! — В Эмпиреи! — Выше! — Не постигаю!“ — и умолкал».

Он быстро делал карьеру. В конце царствования Екатерины был назначен полномочным посланником в Константинополе, при Павле получил звание вице-канцлера и возведен в графское достоинство, правда, не избежал неудовольствия и опалы своенравного властителя. Император хотел женить Кочубея на своей фаворитке княгине Лопухиной, желая избежать этой чести, Кочубей поспешил вступить в брак с Марией Васильевной Васильчиковой, уехал из Петербурга, а затем и из России и жил в Дрездене до вступления на престол Александра I.

С учреждением министерств в 1802 году, Александр назначил его министром внутренних дел. Кочубей развил бурную деятельность по организации нового ведомства, причем ближайшим сотрудником его был Сперанский, которого Кочубей заметил первый и которому дал возможность выдвинуться по службе.

В 1807 году Виктор Павлович вышел в отставку из-за разногласий с императором во взглядах на общее направление русской политики: англофил Кочубей без всякого сочувствия отнесся к сближению с Францией после Тильзитского мира. Когда дружба с Наполеоном поколебалась, Кочубей вновь вернулся на службу, вошел в Государственный Совет, был ближайшим советником государя в войну 1812 года, участвовал в решении важнейших вопросов, связанных с ведением войны, — например, о назначении Кутузова главнокомандующим, — в 1819 году был вновь назначен управляющим Министерства внутренних дел.

Усиление власти Аракчеева вынудило Кочубея выйти в отставку, однако с воцарением Николая I он снова вернулся к государственной деятельности и вскоре был назначен председателем Государственного Совета.

«О Кочубее судили различно, — писал в своих записках Андрей Михайлович Фадеев. — Все почти отдавали справедливость его неоспоримым высоким дарованиям, как государственного деятеля, но многие также указывали на его темные стороны, как человека. Говорили, что он большой эгоист, что он своекорыстен; говорили, будто он всегда продавал свое вино откупщикам, а испанскую шерсть суконным фабрикантам дороже обыкновенных цен, потому что они нуждались в его покровительстве, что он обременял подчиненных ему лиц поручениями по собственным делам и проч.»

С годами в характере Кочубея возрастали сознание своего превосходства и гордость, переходившая в надменность, что, естественно, не могло не сказываться на отношении к нему. «В неприятелях недостатка у него не было, — писал Вигель, — надменность его, хотя умеряемая вежливостью, вселяла к нему нелюбовь, которая у иных доходила до ненависти».