Глава 5. Перо

Мира выжила.

Город не узнал подробностей. Газеты получили сухую строку: «Пострадавшая найдена благодаря оперативным действиям Управления». Никто не упомянул Лилию.

Рей настоял.

— Вы же не хотите, чтобы к вашей лавке выстроилась очередь за разговорами с умершими бабушками, — сказал он.

— Не хочу.

— Тогда имя останется в деле закрытым.

— Вы делаете вид, что заботитесь обо мне?

— Я делаю вид, что умею принимать разумные решения.

— Похоже не всегда.

Дамиан закашлялся в кулак.

С утра Рей снова пришёл в лавку, но не один, а с коробкой улик, разрешением Мартена и лицом человека, который всю ночь спорил с собственной картиной мира.

Лилия встретила его за прилавком. Тая сидела на верхней полке, болтая ногами. Моррис лежал на кипе газет.

— Вы рано, — сказала Лилия.

— Убийца не подстраивается под часы работы.

— А вы могли бы.

Он поставил коробку.

— Мне нужна ваша помощь.

Лилия молча посмотрела на него.

— И да, — добавил он сквозь зубы, — я признаю, что вчера ваши сведения спасли жизнь Мире Эш.

Тая приложила ладони к груди.

— Он почти извинился. Запомни день.

Лилия улыбнулась краешком губ.

— Почти принято.

Рей достал первое перо.

За стеклом оно выглядело безобидно, но Лилия чувствовала от него пустоту.

— Оно не от птицы, — сказала она.

— Эксперты пришли к тому же выводу.

— Не магический предмет в обычном смысле.

— А в необычном?

— След от прохода.

Рей нахмурился.

— Какого прохода?

Лилия взяла тетрадь матери Агаты. В ней были записи о Грани, о духах, о вещах, которые живые считали сказками.

— Мать Агата говорила: иногда между миром живых и местом, куда уходят души, остаются трещины, и через них ничего не должно проходить. Но если кто-то умеет держать такую трещину открытой, возникают знаки, такие как пелый пепел, холодное стекло, перья.

— Почему перья?

— Не знаю.

— Удобно.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которые вам помогают?

— Только когда они объясняют убийства трещинами между мирами.

Лилия резко закрыла тетрадь.

— Тогда забирайте перо и идите к своим экспертам.

Рей замолчал.

Дамиан, стоявший у двери, сказал:

— Рей.

Следователь провёл рукой по лицу.

— Простите.

Лилия удивилась.

— Я привык, что мир подчиняется правилам. Магия тоже. У неё есть источник, структура, след. Ваш дар… не укладывается.

— Призраки вообще плохо укладываются. Особенно в отчёты.

Дамиан усмехнулся, а напряжение чуть ослабло.

Лилия попросила предметы жертв. Не все. По одному, и то, что они носили часто.

Элиза — гребень.Марта — медальон.Селина — перчатка.Ирис — серебряный браслет.

Она работала медленно. Касалась, записывала обрывки, иногда задавала вопросы тем, кого видела только она.

Рей сначала стоял рядом с каменным лицом, но потом тоже начал записывать.

Элиза плакала и повторяла: «Он сказал, что я подойду».Марта злилась: «Я не первая. Почему меня назвали первой?»Селина шептала: «Белая комната без окон».Ирис сказала только одно: «Он ищет девочку, которая открывает дверь».

Лилия уронила перо.

— Что?

Рей подался вперёд.

— Что она сказала?

— Он ищет девочку, которая открывает дверь.

Моррис поднялся на лапы и зашипел. Тая исчезла.

А Лилия впервые увидела, как призрак может испугаться до прозрачности.

— Тая?

Ответа не было.

Лилия позвала Таю ещё раз, уже тише, хотя сама понимала, что если призрак не хочет отвечать, то громкость тут не поможет. В лавке вдруг стало неестественно тихо: даже старый дом перестал поскрипывать, а Моррис, до этого сидевший на прилавке с видом существа, которому надоели чужие тревоги, поднялся на лапы и уставился в сторону зеркала за кассой.

Потом одна лампа мигнула и погасла, а следом и вторая.

— Очень надеюсь, что у вас это обычная бытовая проблема, — сказал Рей, но руку всё-таки положил на рукоять служебного жезла.

— В моей лавке бытовые проблемы обычно не шепчут из зеркал, — ответила Лилия и сама услышала, что голос у неё получился не таким спокойным, как хотелось.

— Что происходит? — спросил Дамиан уже без всяких шуток.

Лилия не успела ответить.

Из зеркала донёсся чужой шёпот. Не громкий, но такой отчётливый, будто кто-то стоял не по ту сторону стекла, а совсем рядом, за её плечом.

— Нашёл.

Стекло пошло трещинами.

Лилия отступила на шаг, задела бедром край прилавка и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала. В трещинах мелькнуло лицо мужчины — бледное, вытянутое, с пустыми глазами без зрачков. Он появился всего на миг, но этого хватило, чтобы холод резко, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника.

Зеркало рассыпалось на пол.прошёл по спине так

Осколки звякнули у ног, и Рей оказался перед Лилией так быстро, словно даже не успел подумать, что делает, а просто шагнул и заслонил её собой.

— Кто это был?

Лилия смотрела на осколки.

Она хотела сказать, что не знает. И это было бы правдой. Лица она не помнила, имени не знала, голоса никогда раньше не слышала. Но где-то глубоко внутри, там, где память хранит не слова, а запахи, страхи и куски забытых снов, что-то уже отозвалось.

Не узнаванием, а привычным холодом.

— Не знаю, — сказала она наконец.

Глава 6. Дом держит сторону хозяйки

После истории с зеркалом Рей, разумеется, решил, что теперь мне нельзя оставаться одной. И вот тут я окончательно убедилась: даже умные мужчины иногда считают, что если сказать глупость достаточно уверенным голосом, она сразу станет разумным решением. Зеркало мы уже убрали. Точнее, осколки собрал Дамиан, потому что Рей велел не трогать их голыми руками, а я, по его мнению, после всего случившегося должна была сидеть на стуле, пить чай и не двигаться. Очень удобная, должно быть, картина: хозяйка лавки сидит, не мешает следствию и послушно ждёт, пока мужчины разберутся с тем, что явилось именно к ней через её же зеркало. Я, конечно, так не умела. — Вы останетесь у соседей, — сказал Рей, когда мы наконец перестали смотреть на пустую раму за прилавком. — Хотя бы на одну ночь. Лучше на две. Пока мы не поймём, что это было. — Нет. Он даже не сразу отреагировал. Видимо, ожидал, что после бледного лица в зеркале, погасших ламп и чужого шёпота я радостно схвачу узелок с вещами и побегу ночевать к Минне между мешками с мукой и противнями с булочками. — Госпожа Сантер, это не просьба. — Тогда тем более нет. Дамиан, который сидел за столом и пил чай из моей чашки, осторожно отодвинулся чуть дальше, словно боялся оказаться между нами. Моррис устроился на прилавке, поджал лапы и наблюдал за спором с таким выражением морды, будто уже сделал ставки. Тая вернулась минут десять назад и теперь держалась рядом со шкатулкой, делая вид, что совсем не испугалась. Только вот руки у неё всё равно дрожали, а когда в стене что-то скрипнуло, она вздрогнула первой. — Вы не можете приказывать мне в моей лавке, — сказала я, стараясь говорить спокойно. Получалось плохо, потому что меня всё ещё трясло, но уже не столько от страха, сколько от злости. — Могу, если есть угроза вашей жизни. — Моей жизнью я распоряжаюсь сама. — Как показывает практика, не слишком удачно. — Простите? — Вы видели лицо неизвестного мужчины в зеркале, услышали, что он вас нашёл, и всё ещё хотите остаться здесь одна. — Во-первых, не одна. Во-вторых, я не хочу бегать от собственного дома только потому, что какой-то неизвестный решил испортить мне вечер. — Ваш дом не защитит вас от убийцы. Где-то над нами недовольно скрипнула балка. Я подняла палец. — При нём так не говорите. Он обидчивый. Дамиан прыснул в чай, закашлялся и начал смотреть в чашку с таким интересом, будто там внезапно появилось новое направление расследования. Рей же даже не улыбнулся. — Лилия. И вот это было неожиданно хуже, чем «госпожа Сантер». Официальные обращения можно оттолкнуть, как чужую перчатку. А имя, произнесённое таким голосом, будто человек уже успел испугаться за тебя и теперь сердится именно поэтому, отталкивать было сложнее. — Вы знаете меня три дня, — сказала я. — Достаточно. — Для чего? — Чтобы понять: если вам сказать не лезть туда, где опасно, вы сначала спросите почему, потом не согласитесь с объяснением, а потом всё равно полезете, потому что там кто-то мёртвый попросил помощи. — Сказал человек, который работает следователем и сам бегает за убийцами по ночам. Дамиан поднял палец. — Очко Лилии. Рей повернул к нему голову. — Кроу. — Всё, молчу. Просто объективность требует признать удачный удар. — Ещё одно слово — и будешь пить чай у стражников на улице. — Не могу. Я сейчас крайне занят тем, что молчу. Тая, кажется, всё-таки немного ожила, потому что выглянула из-за шкатулки и тихо сказала: — Мне нравится этот Дамиан. Он хотя бы понимает, когда лучше не геройствовать. — Он тебя не слышит, — напомнила я. — Зато ты слышишь. Рей посмотрел на меня. — Вы снова с ней разговариваете? — А вы снова командуете в моей лавке. — То есть да. — То есть не отвлекайтесь от главной темы. Главная тема, к сожалению, никуда не делась. Рей хотел выставить меня из дома или, в крайнем случае, поставить в лавке двух стражников. Я не хотела ни того, ни другого, потому что после слухов о чайнике, летающих книгах и ночном свете в окнах появление стражи окончательно превратило бы мою лавку в городскую достопримечательность. А мне, напомню, хотелось тихой жизни. Да, я уже начинала понимать, что с тихой жизнью у нас не сложилось, но надежда умирает последней, особенно если её не пускать к газетчикам. В итоге мы спорили так долго, что чай у Дамиана закончился, Моррис успел зевнуть три раза, а Тая перестала притворяться равнодушной и начала подсказывать мне особо язвительные ответы, которые я, к счастью, вслух не повторяла. Сошлись на том, что Управление поставит наблюдение на Медной улице, но не прямо у моей двери, а так, чтобы соседи не решили, будто я уже успела кого-то убить и спрятать в подсобке, и кроме того, Рей будет приходить каждый вечер с новыми материалами по делу, а я — только смотреть, читать, слушать и не трогать подозрительные предметы без перчаток. Последнее условие я приняла только потому, что сама всегда так делала. — И никаких самостоятельных выходов ночью, — добавил Рей, когда уже собирался уходить. — Конечно. Он прищурился. — Вы слишком быстро согласились. — Потому что я воспитанный человек и умею завершать неприятные разговоры. — Лилия. — Рей. Дамиан тихо сказал: — Вот сейчас я бы вмешался, но мне кажется, меня всё равно никто не послушает. — Правильно кажется, — одновременно сказали мы с Реем. Тая восхищённо прошептала: — О, вы уже звучите как семейная ссора. Я подавилась воздухом, Рей ничего не понял, а Дамиан, кажется, понял по моему лицу и благоразумно отвернулся. Когда они наконец ушли, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла, слушая, как за окном шумит дождь. — Ну что? — спросила Тая. — Что? — Он тебе нравится? — Кто? — Не прикидывайся живой с плохой памятью. — Тая, если ты сейчас про старшего следователя, который пришёл ко мне с уликами, спорил в моей лавке и едва не поселил под дверью стражу, то нет. Он мне не нравится. — Ага. — Что «ага»? — Ничего. Просто ты слишком подробно ответила. Я посмотрела на Морриса. — Скажи ей что-нибудь. Кот зевнул. Предатель. На следующий день жизнь, как ни странно, продолжилась. Именно это всегда больше всего удивляет после страшных ночей. Ты ждёшь, что мир хотя бы на время остановится, чтобы дать тебе прийти в себя, а он вместо этого приносит утро, грязную посуду, покупателей, чужие вопросы и необходимость решать, куда поставить горшок с цветами, который тебе неожиданно подарили. Минна пришла первой, как будто специально караулила за стеной подходящий момент. — У вас ночью окна светились, — сказала она вместо приветствия и поставила на прилавок свёрток с горячими пирожками. — Я сначала подумала, что вы решили устроить уборку, потом что ритуал, потом что пожар, но дыма не было, поэтому принесла пирожки. — Очень логичная последовательность. — На Медной улице иначе нельзя. Что было-то? — Разбирала артефакты. — Они кричали? — Один спорил. Минна понимающе кивнула. — Значит, хороший товар. Плохой артефакт молчит до последнего, а потом взрывается. — Буду иметь в виду. Она оглядела лавку, задержала взгляд на пустой раме за прилавком, где ещё вчера было зеркало, и ничего не спросила. За что я была ей очень благодарна. Вообще оказалось, что Минна из тех людей, которые могут знать половину твоих бед, но спрашивают только тогда, когда у тебя в руках уже есть чай. — Ешьте, пока горячие, — сказала она. — А то Вы бледная. И кот Ваш смотрит на меня так, будто я должна была принести мясо. Моррис, разумеется, смотрел именно так. — Он всем так намекает. — Умный кот. — Не хвалите его. Он и так уверен, что лавка держится только на нём. Минна ушла, оставив после себя запах выпечки и ощущение, что, может быть, соседи — это не всегда угроза, потому что иногда — это пирожки и умение вовремя промолчать. Потом заглянул Орвен. Он, в отличие от Минны, пришёл не с пирожками, а с часами с красной крышкой, завёрнутыми в серую ткань. Я, увидев крышку, сразу сделала шаг назад. — Вы же сами говорили их не заводить. — Я и не завожу, — сказал часовщик. — Принёс показать. Может, пригодятся. — Часы, из-за которых прежний хозяин потерял четверг? — До обеда, — уточнил Орвен. — Не драматизируйте. — Простите, конечно, но потерять половину дня — уже достаточно драматично. Он поставил часы на прилавок, а потом неожиданно посмотрел не на них, а на дверь. — Ночью у лавки стоял человек. Я перестала улыбаться. — Когда? — После полуночи. Дождь уже почти кончился, а он стоял напротив, возле фонаря, и смотрел на ваши окна. — Почему вы не сообщили страже? — Сообщил. — Кому? Орвен кивнул на Морриса. Кот, сидевший на прилавке, важно моргнул. — Кот выглядел компетентнее ближайшего стражника, — пояснил часовщик. Я потерла переносицу. — Орвен, как он выглядел? — Серый плащ. Капюшон. Рост средний. Лица не видел. — И всё? — Не совсем. Он помолчал, явно выбирая, стоит ли говорить дальше. Я уже начала привыкать, что на Медной улице люди любят делать паузы так, будто получают за них доплату. — Он не отражался в луже, — наконец сказал Орвен. В лавке стало тише. Даже Тая, которая до этого пыталась незаметно сдвинуть пирожок поближе к своей шкатулке, застыла. — Совсем? — спросила я. — Совсем. Фонарь отражался. Дом отражался, и даже этот ваш кот на подоконнике отражался, хотя не знаю, как он туда забрался. А человек — нет. Моррис отвернулся, словно не считал нужным объяснять свои ночные маршруты. Я достала тетрадь и записала всё, что сказал Орвен. Серый плащ. После полуночи. Не отражался в луже. Стоял напротив лавки. — Почему вы сейчас пришли, а не ночью? — спросила я. — Ночью вы и так были заняты. — Вы видели? — У меня окна напротив. И слух ещё работает. — А дверь? — Что дверь? — Вы снова подслушивали под дверью? Орвен оскорбился. — Я не подслушиваю. Я проверяю, не нужна ли помощь. — С внешней стороны замочной скважины? — Там лучше слышно, нужна помощь или нет. И ведь сказал так невозмутимо, что спорить было бесполезно. После Орвена в лавку пришла девушка из цветочной лавки. Я видела её утром через витрину: рыжие волосы, зелёное платье, корзина с горшками и походка человека, который знает, что если растение выглядит несчастным, с ним нужно поговорить, а не сразу выбрасывать. — Селия, — представилась она, улыбнувшись. — Я хотела зайти раньше, но у вас всё время то стража, то следователи, то книги летают. Решила дождаться спокойного момента. — Боюсь, вы выбрали не самый надёжный район для спокойных моментов. — Ничего, я на Медной улице выросла. У нас спокойствие обычно означает, что что-то готовится. Она поставила на прилавок маленький горшок с фиолетовыми цветами. Цветы были закрыты, но от них пахло ночным садом, мокрой землёй и лавандой. — Это вам. Для витрины. Они раскрываются после заката. — Спасибо. Очень красиво. — Им здесь понравится. — Цветам? — И цветам тоже. Я насторожилась. Селия это заметила и подняла ладони, будто заранее показывала, что пришла без плохих намерений. — Не пугайтесь. Я не вижу призраков, если вы об этом, так как мой дар связан с деревом, корнями, старой землёй, и иногда я чувствую дома. Ваш… доволен. Где-то под полом тихо скрипнуло. — Он просто рад, что его вымыли, — сказала я. — Не только. Старые дома не радуются чистым полкам так сильно. Он вас признал. — Все сегодня решили сообщить мне что-нибудь тревожное красивыми словами? Селия рассмеялась. — Простите. Просто на Медной улице к странному привыкают быстрее, чем к новым соседям. А вы сразу и новая, и странная. Из стены высунулась Тая. — Она мне нравится. — Мы не называем людей странными, — сказала я машинально. Селия удивлённо подняла брови. Пришлось срочно добавлять: — То есть… не в первый день знакомства. — Поздно. Я уже не обиделась. Тая подплыла ближе и стала рассматривать Селию так откровенно, что мне захотелось попросить её вести себя прилично, но делать это при живом человеке было бы ещё хуже. — Красивая, — вынесла она вердикт. Я сделала вид, что поправляю цветок. — И берегитесь мужчин из Управления, — неожиданно сказала Селия. — Они сначала не верят, потом привязываются к делу сильнее, чем к собственной жизни, а потом делают вид, что так и надо. Я посмотрела на неё внимательнее. — Вы знаете Рея Волта? Улыбка у Селии стала осторожнее. — В городе все знают Рея Волта. Особенно те, кому есть что скрывать. — А вам есть что скрывать? — Конечно, — сказала она легко. — У каждой приличной женщины должны быть тайны, но мои, надеюсь, не уголовные. Когда она ушла, Тая тут же высунулась из стены почти целиком. — Она красивая. — Ты уже говорила. — И странная. — Мы не будем называть людей странными из лавки с призраками. — Почему? — Потому что это невежливо. — А если правда? — Особенно если правда. Вечером Рей пришёл с картой. Не с пирожками, не с цветами и даже не с извинениями за вчерашние приказы, а с огромной картой Ровенхольма, которую развернул прямо на прилавке, сдвинув в сторону мои записи, горшок Селии и Морриса. Последнее было ошибкой, потому что Моррис посмотрел на него так, будто Рей только что объявил войну. — Аккуратнее с котом, — сказала я. — Он сидел на материалах дела. — Значит, материалы дела были тёплыми. Дамиан, который пришёл вместе с ним, поставил на край прилавка пакет. — Я принёс булочки. Минна сказала, что без еды вы опять начнёте спорить раньше, чем надо. — Мудрая женщина, — заметила я. — Она ещё сказала, что если старший следователь снова будет командовать в чужом доме, то пусть зайдёт к ней за отдельным пирожком с перцем. Рей даже не поднял головы. — Передайте госпоже Брок мою благодарность за заботу. — Она назвала это не заботой. — Я догадался. Карта занимала почти весь прилавок. На ней были отмечены места, где нашли погибших девушек, дом Миры Эш, старый акведук, лавка и ещё несколько точек, которые Рей, судя по аккуратности отметок, проверял не один раз. — Все места связаны? — спросила я, наклоняясь над картой. — Пока нет. — А если смотреть не по улицам? Он поднял глаза. — А как? — Не знаю. Но тот, кто оставляет перья, явно не идёт обычными дорогами. В видении с Мирой было ощущение… как будто пространство треснуло. Не путь, а разрыв. Рей молчал, и я уже приготовилась услышать что-нибудь про недоказуемость ощущений, но он только подвинул мне карандаш. — Покажите. Это было почти доверие. Небольшое, осторожное и, вероятно, временное, но всё-таки. Я взяла карандаш и начала соединять точки не улицами, а старыми водными линиями, которые были обозначены на карте едва заметными синими штрихами. Ровенхольм вообще стоял на воде больше, чем хотел признавать: каналы, засыпанные русла, старые подземные стоки, мосты, арки. Если смотреть на город сверху, он казался каменным, а если внимательно — мокрым насквозь. Орвен вошёл как раз в тот момент, когда линия от акведука легла к Медной улице. — Под вами тоже канал, — сказал он. Рей резко повернулся. — Вы давно здесь стоите? — Достаточно, чтобы понять: молодые люди плохо смотрят под ноги. — У вас удивительная привычка появляться в самые удобные моменты. — В моём возрасте все моменты удобные, если успел дойти. Часовщик подошёл к карте и ткнул пальцем в старый район. — Ровенхольм построен на старом городе, а старый город — на ещё более старом. Вы ходите по мостовым и думаете, что знаете город, потому что видите дома, вывески и фонари. А настоящий Ровенхольм местами лежит ниже. Подвалы, каналы, закрытые ходы, старые залы. Некоторые ещё со времён белых магистров. — Белых магистров? — переспросила я. Орвен посмотрел на меня как-то странно. Не удивлённо даже, а скорее с сожалением. — Вы из Виренсии. Там могли не рассказывать. Когда-то в Альвароне существовал орден, который занимался Гранью. Изучали переходы, голоса умерших, остатки душ, всякое такое, о чём приличные люди днём не говорят, а ночью делают вид, что не боятся. Рей нахмурился. — Почему в архивах Управления нет сведений об ордене? Орвен пожал плечами. — Потому что победители любят чистые полки. — Орден уничтожили? — Официально он сам распался после неудачного ритуала. Неофициально — старые люди не любят рассказывать такие истории на ночь, потому что потом молодые задают слишком много вопросов и всё равно не слушают ответы. — Когда был ритуал? — спросила я, хотя уже знала, что ответ мне не понравится. Орвен посмотрел на меня. — Двадцать один год назад. Мне стало холодно. Не так, как бывает от сквозняка, и не так, как рядом с призраками. Просто внутри, где-то под рёбрами, словно тихо щёлкнул замок. Двадцать один год назад. Мне был двадцать один. Рей тоже это понял. Он не сказал ничего, но посмотрел на меня так, что стало ясно: теперь эта дата останется между нами, пока мы не поймём, что она значит. Моррис вдруг спрыгнул с прилавка. До этого он лежал на краю карты и делал вид, что вся человеческая суета его не касается, но теперь поднялся, прошёл к корзине с осколками разбитого зеркала и ткнул лапой один из крупных кусков стекла. — Моррис, не трогай, — сказала я. Но поздно. В осколке мелькнуло бледное лицо. На этот раз шёпот услышала не только я. Его услышали все, потому что Дамиан резко замолчал, Рей выпрямился, а Орвен перекрестился каким-то старым жестом, которого я не знала. — Дверь выросла. Тая вскрикнула и исчезла в стене по пояс. Окна лавки распахнулись сами, хотя я точно закрывала засовы. Внутрь ворвался ветер, пахнущий дождём и чем-то горелым. Карта взлетела с прилавка, полки задрожали, с потолка посыпалась пыль, а горшок Селии с фиолетовыми цветами вдруг раскрылся весь сразу, будто наступила глубокая ночь. Рей схватил меня за руку. Не больно, а быстро и крепко, как хватают человека, которого боятся потерять в толпе. Дом застонал. И я впервые поняла, что старые дома действительно могут бояться. А потом лавка вспыхнула светом. Мягким, тёплым, живым светом, который поднялся из полок, из стен, из старых вещей, из медных ламп и даже из тех предметов, которые я ещё не успела разобрать. Один за другим артефакты загорелись вокруг нас, словно дом расправил плечи, заслонил меня всем, что у него было, и очень ясно дал понять невидимому гостю: сюда нельзя. Осколок зеркала треснул прямо под лапой Морриса и шёпот оборвался. А в наступившей тишине Дамиан очень осторожно сказал: — Ну… зато теперь мы точно знаем, что дом на вашей стороне. Я посмотрела на Рея, потом на осколки, потом на свои пальцы, которые он всё ещё держал. — Прекрасно, — сказала я, хотя голос у меня дрожал. — Осталось понять, против кого.