Лавка была больше, чем казалась с улицы. Я обошла торговый зал, заглянула за прилавок, потом в подсобку, потом в крошечную комнату под лестницей и, честно говоря, начала подозревать, что пространство здесь сложено не совсем честно. Слишком уж много углов набиралось для такого узкого дома. В одном углу стояли коробки с надписями, в другом — коробки без надписей, а третьи, самые подозрительные, были завязаны бечёвкой так старательно, будто прежний владелец не хотел, чтобы их открыли даже после своей смерти.

В подсобке я нашла семь сломанных зонтов, ящик пуговиц, две головы манекенов, связку ключей без единой бирки, стопку пустых флаконов, портрет бородатого мужчины с таким недовольным лицом, что я сразу поставила его обратно лицом к стене, и небольшую коробку с надписью: «Не открывать после заката».

Я посмотрела на окно. За стеклом как раз темнело.

— Очень своевременно, — пробормотала я и задвинула коробку подальше.

Моррис, который до этого ходил за мной с видом надзирающего инспектора, сел напротив коробки и уставился на неё.

— Даже не думай, — предупредила я.

Кот не шелохнулся.

— Моррис, я серьёзно. У нас первый день в новом доме, и давай хотя бы сегодня обойдёмся без «ой, а что будет, если открыть подозрительную коробку после заката».

Он медленно повернул ко мне голову. В его золотых глазах читалось: «Ты сама купила дом, где есть такие коробки».

И ведь возразить было нечего.

С призраками дела обстояли чуть проще, но только потому, что они хотя бы не притворялись безопасными предметами. Большинство из тех, кого я заметила ещё при входе, оказались слабыми следами. Старик у витрины вздыхал и иногда поправлял рукава давно истлевшего сюртука. Женщина возле зеркала всё время смотрела куда-то за своё плечо, будто ждала, что её окликнут. Мальчишка на лестнице исчезал всякий раз, когда я поворачивалась к нему прямо, и появлялся на две ступеньки выше или ниже, потому что любопытство, как выяснилось, не всегда умирает вместе с человеком.

А вот кошка без хвоста сразу невзлюбила Морриса.

Или Моррис её.

Тут сложно было сказать, кто начал первым, потому что оба делали вид, будто выше подобных мелочей, но ходили по лавке одинаковыми кругами и демонстративно не смотрели друг на друга, и полагаю, если бы призрачная кошка могла шипеть вслух, вечер стал бы ещё интереснее.

Я как раз пыталась решить, с чего начать уборку, когда в дальнем углу заметила музыкальную шкатулку.

Она стояла на нижней полке, завёрнутая в пожелтевшую ткань. Вокруг было полно куда более заметных вещей: подсвечник с зелёным налётом, статуэтка совы, которая моргнула, когда я прошла мимо, старый телескоп, три зеркала под тканью, но именно шкатулка почему-то притягивала взгляд. Может, потому что от неё несло не пылью, а лавандой и холодом, или потому что некоторые вещи слишком старательно делают вид, будто они никому не нужны.

Я присела перед полкой и осторожно развернула ткань.

Шкатулка оказалась красивой. Небольшая, из тёмного дерева, с перламутровыми птицами на крышке и заржавевшим замочком. Магия в ней ещё держалась, хотя и тонкая, слабая, будто последний узелок на старой нити.

— Ну что у нас тут? — тихо спросила я.

И коснулась крышки.

— Не трогай! — крикнул девичий голос.

Я отдёрнула руку так резко, что едва не села на пол.

Передо мной стояла девочка лет пятнадцати. Полупрозрачная, светловолосая, с большими серыми глазами и выражением лица, будто она уже приготовилась защищать эту шкатулку от меня, Морриса, дома, господина Фенка и вообще от всех живых сразу.

Несколько секунд мы молчали.

Потом она осторожно спросила:

— Ты меня видишь?

— Вижу.

— Правда?

— Если ты сейчас спросишь ещё раз, я начну сомневаться.

Девочка раскрыла рот, потом неожиданно улыбнулась так широко, что я невольно смягчилась.

— А слышишь?

— Тоже слышу.

— Прямо по-настоящему?

— По-настоящему.

— Ох… — Она прижала ладони к груди. — Наконец-то!

И бросилась ко мне.

Я не успела ни отскочить, ни сказать «не надо», и потому она пролетела прямо сквозь меня. По коже ударил ледяной холод, в груди перехватило дыхание, а зубы клацнули так громко, что Моррис, сидевший у подсобки, поднял голову.

— Не делай так, — выдавила я, когда снова смогла дышать.

— Прости! — Девочка зависла напротив, ужасно виноватая и ужасно счастливая одновременно. — Я не хотела. То есть хотела, но не подумала. Я просто давно ни к кому… ну… не то чтобы прикасалась, конечно, потому что я вообще ни к чему не прикасаюсь, но ты поняла.

— Поняла, — сказала я, хотя на самом деле поняла не всё.

— Я Тая.

— Лилия.

— Ты новая хозяйка? — Она подалась вперёд. — Только скажи честно. Ты правда купила лавку? Не просто посмотреть пришла? Не убежишь через пять минут?

— Пока не планирую.

— Все так говорят.

— Кто все?

— Ну… те, кто приходил. Один мужчина, например, даже договор подписал. Потом шкаф сказал ему кое-что про причёску, он побледнел, начал молиться, хотя, по-моему, не знал ни одной молитвы до конца, и убежал.

— Это тот, которого шкаф назвал лысым?

Тая смутилась.

— Шкаф вообще-то не хотел грубить. Просто мужчина поставил на него мокрые перчатки.

Я посмотрела на кривой шкаф за прилавком.

Шкаф молчал.

И правильно делал.

— Значит, ты здесь давно? — спросила я.

— Наверное. Я не очень хорошо считаю время. Когда никто с тобой не разговаривает, дни становятся похожи. Сначала я считала по свету из окна, потом по тому, как пыль ложится на шкатулку, потом надоело. А ты точно останешься?

Вопрос прозвучал так тихо, что я не сразу ответила.

С мёртвыми вообще сложность в том, что они часто говорят самые простые вещи, а слышатся они больнее, чем длинные исповеди.

— Попробую, — сказала я. — Но сразу предупреждаю: если лавка решит меня съесть, я буду сопротивляться.

Тая оживилась.

— Она не ест людей.

— Уже хорошо.

— Кажется.

— Тая.

— Ну я же не всё про неё знаю!

В этот момент Моррис вошёл из подсобки, обнюхал шкатулку, посмотрел на Таю, потом на меня и демонстративно сел на чистую тряпку, которую я приготовила для полок.

— Кот меня видит? — шёпотом спросила Тая, хотя Моррис прекрасно слышал шёпот.

— Видит.

— А почему делает вид, что нет?

— Потому что он Моррис.

Кот медленно моргнул.

— Он важный?

— Он сам так считает.

Тая подплыла ближе.

— Привет.

Моррис отвернулся.

— Невежливый, — заключила она.

— Он фамильяр.

— А-а-а, тогда понятно. Фамильяры всегда ведут себя так, будто мир написан мелким шрифтом и только они дочитали до конца.

Я не удержалась и улыбнулась.

Странно, но после этого в лавке стало немного легче дышать.

До самой ночи мы убирали торговый зал.

Вернее, я убирала. Тая давала советы, Моррис мешал с видом существа, которое «просто проходит мимо», а старые призрачные следы наблюдали так внимательно, будто им впервые за много лет показали спектакль. Старик у витрины даже пару раз одобрительно кивнул, когда я переставляла книги, хотя, возможно, ему просто нравилось, что кто-то наконец поднял пыль.

— Вот сюда поставим книги, — сказала я, снимая с верхней полки тяжёлые фолианты. — Флаконы отдельно. Зеркала пока не трогать, особенно те, которые накрыты.

— А череп? — спросила Тая.

Я посмотрела на маленький декоративный череп, который она показывала уже третий раз.

— Череп убираем в подсобку.

— Почему?

— Потому что люди пугаются черепов.

— Не все.

— Большинство.

— Но он красивый.

— Он улыбается.

— Именно поэтому и красивый.

— Тая, он лежал в коробке с надписью «не использовать для ритуалов».

— Значит, у него интересная история.

— Или очень плохая.

— Плохие истории тоже бывают интересными.

С этим, к сожалению, трудно было спорить.