Я вздохнула, завернула череп в тряпку и поставила на самую дальнюю полку. Тая проводила его взглядом с таким сожалением, будто я отказалась от центрального украшения витрины.

— Когда-нибудь ты поймёшь, что покупатели любят загадочность, — сказала она.

— Покупатели любят не умирать от страха на пороге.

— Скучные у тебя покупатели.

— У меня пока вообще нет покупателей, и хотелось бы, чтобы первые хотя бы зашли внутрь.

Самое сложное было даже не в уборке. Пыль, коробки, тяжёлые книги и полки, которые норовили обвалиться на голову, — всё это можно было пережить. Самое сложное было помнить, что Тая для других невидима.

Я с детства знала это правило. Не отвечать мёртвым при живых. Не оборачиваться на голос, если рядом кто-то есть. Не показывать, что видишь в углу человека, которого не должно быть. Мать Агата повторяла мне это столько раз, что в приюте я иногда отвечала на живых позже, чем надо, зато на мёртвых не отвечала совсем.

Но в лавке было иначе.

Здесь призраки не прятались по тёмным углам, а жили между вещами, как часть дома. И Тая была не слабым следом, не холодком на стекле и не обрывком чужой привычки. Она была девочкой. Болтливой, упрямой, смешной, одинокой. И очень хотела, чтобы её наконец слышали.

Я поднялась на старую деревянную стремянку, чтобы достать коробку с верхней полки. Стремянка скрипнула, но выдержала. Моррис посмотрел на неё так, будто лично не одобряет моё решение, но вмешиваться не станет из принципа.

— Осторожно, — сказала Тая.

— Ты призрак, а предупреждаешь меня о падении?

— Да. Если ты упадёшь и умрёшь, мне потом будет неловко. Я же предупреждала.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Я вообще заботливая. Просто раньше никто не ценил.

Коробка оказалась тяжёлой. Слишком тяжёлой для своего размера. Я потянула её на себя осторожно, но старые книги внутри вдруг съехали к одному краю, и вся эта тяжесть дёрнулась вниз.

— Лилия!

Я успела вцепиться в край коробки, но стремянка качнулась, полка жалобно скрипнула, а я на секунду очень ясно представила, как в утренних газетах появится заметка: «Новая хозяйка лавки редкостей трагически погибла под редкостями».

И тут коробка остановилась.

Не упала.

Не рухнула мне на голову.

А просто зависла в воздухе, криво, дрожа, будто её держали из последних сил.

Я замерла, всё ещё стоя на стремянке и держась за край.

Вес исчез.

Медленно я посмотрела вниз.

Тая стояла рядом, вытянув обе руки вперёд. Лицо у неё было такое, будто она сама сейчас упадёт в обморок, если бы призраки умели падать в обморок.

— Ты… — сказала я.

— Я… — сказала она в тот же миг.

Коробка дрогнула.

— Только не отпускай.

— Я не знаю, как я это делаю!

— Тогда просто продолжай не знать.

Тая прикусила губу и осторожно опустила коробку на стол. Дно стукнуло о дерево, обычным, тяжёлым, очень живым звуком.

Несколько секунд мы молчали.

Даже Моррис перестал умываться, а это уже говорило о серьёзности момента.

Я слезла со стремянки, чувствуя, как внутри неприятно холодеет.

— Это невозможно.

— Спасибо, — обиделась Тая. — Очень приятно слышать после того, как я спасла тебе голову.

— Я не в этом смысле.

— А в каком?

— Призраки не могут держать вещи. Они могут оставлять холод, иногда шевелить пламя, если очень сильные, могут приходить во сны, могут привязываться к предметам, но они не держат коробки, и тем более такие.

Тая посмотрела на коробку, потом на свои руки.

— Но я держала.

— Да.

— Значит, могут.

И вот что ей было ответить?

Она ведь действительно держала.

Тая осторожно провела пальцами по краю стола. Обычно её рука должна была пройти сквозь дерево, как сквозь туман. Но стол чуть дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Мне этого хватило.

— Лилия, — тихо сказала она, уже без прежней весёлости. — А почему раньше я так не могла?

Я не сразу ответила, потому что сама боялась того же вопроса.

— Не знаю.

— Из-за тебя?

— Возможно.

— Это плохо?

Она спросила очень быстро. Как ребёнок, который уже готов услышать, что с ним что-то не так, и заранее пытается не расстроиться.

Я выдохнула и присела рядом, чтобы не смотреть на неё сверху вниз.

— Не знаю, Тая. Но само по себе — не плохо.

— А какое?

— Опасное, если об этом узнают не те люди.

— Я опасная?

— Нет. — Я сказала это сразу, потому что тут сомнений не было. — Ты не опасная. Но люди часто боятся того, чего не понимают, а когда боятся, начинают делать глупости. Иногда очень жестокие.

Тая молчала.

— Мать Агата всегда говорила, что мой дар необычный, — продолжила я. — Но она не говорила, что рядом со мной мёртвые могут становиться… ближе.

— К живым?

— Да.

Тая посмотрела на свои руки. Потом осторожно улыбнулась, и от этой улыбки у меня защемило в груди.

— Знаешь, я раньше ненавидела быть призраком.

— Почему?

— Потому что всё проходило сквозь меня. Люди, вещи, свет. Я могла стоять рядом и кричать, а никто не слышал. Могла видеть пыль на шкатулке и ничего с ней не сделать. Могла смотреть, как кто-то берёт мои вещи, и даже руку ему по пальцам не ударить. Очень обидно, между прочим.

— Верю.

— А теперь я могу хотя бы стол потрогать.

Она снова провела ладонью по дереву. На этот раз стол не шелохнулся, но Тая всё равно выглядела счастливой.

Я тоже улыбнулась, хотя внутри тревога никуда не делась.

Если рядом со мной мёртвые могли возвращаться к миру хотя бы частично, значит, мать Агата скрывала не просто дар видеть призраков. Она скрывала нечто большее. И, возможно, именно поэтому так торопила меня уехать из Эльмара.

— Давай договоримся, — сказала я. — Пока никому об этом не говорим. Даже если очень захочется похвастаться.

— А кому я скажу? Старик у витрины и так всё видел.

Старик у витрины сделал вид, что рассматривает улицу.

— Живым не говорим, — уточнила я.

— Хорошо.

— И вещи не двигаем при покупателях.

— Даже если они стоят некрасиво?

— Особенно если стоят некрасиво.

Тая вздохнула так тяжело, будто я запрещала ей главное удовольствие посмертия.

— Ладно. Но шкаф я всё равно когда-нибудь подниму.

— Сначала научись поднимать что-нибудь поменьше.

— Например?

Я посмотрела на пыльную тряпку.

— Например, тряпку.

Тая скривилась.

— Ты очень быстро поняла, как использовать призрака в хозяйстве.

— Я практичная.

— Ты жестокая.

— Я хозяйка лавки.

— Хуже.

И мы обе рассмеялись.

На втором этаже оказалось почти уютно.

Именно почти, потому что настоящий уют не живёт там, где на подоконнике лежит дохлая муха неизвестного века, в углу паутина размером с приличную салфетку, а медный кран в ванной сначала плюётся воздухом, потом ржавой водой, а потом издаёт звук, похожий на оскорблённое бурчание.

Но после торгового зала, где каждая вещь либо помнила чужую жизнь, либо делала вид, что ничего не помнит, второй этаж казался почти мирным. Маленькая кухня с круглым столом. Спальня с узким окном во двор. Ванная, которую ещё предстояло уговорить на сотрудничество. И коридор, где половицы скрипели не страшно, а по-домашнему.

— Дом давно не жил, — сказала Тая, плавая под потолком. — Он обиделся.

— Дома не обижаются.

Где-то в стене глухо стукнуло.

Я помолчала.

— Ладно. Этот, возможно, обижается.

— Я же говорила.

— Не привыкай к тому, что ты права.

— Поздно.

Вещей у меня было немного. Три платья, две книги матери Агаты, тетрадь для заметок, набор перчаток, мешочек с деньгами, маленький нож с костяной рукоятью и несколько писем, которые я не перечитывала, но и выбросить не могла.

Письмо матери Агаты я положила в ящик стола.

И долго не закрывала.

Глупо, наверное, так смотреть на бумагу. Но иногда бумага остаётся единственным местом, где ещё живёт голос человека. Там, в неровных буквах, в пятнах чернил, в оборванной фразе.