— Она умерла? — тихо спросила Тая.

Я подняла глаза.

Она сидела на краю стола, хотя её платье уходило сквозь дерево, и впервые за весь вечер не пыталась шутить.

— Да.

— И не пришла?

Я сжала край ящика.

Вот за это я уже почти успела её полюбить. Она не стала говорить «мне жаль» так, как говорят живые, когда не знают, куда деть руки. Не стала уверять, что всё наладится. Не спросила лишнего.

Она поняла самое главное.

— Не пришла.

Тая посмотрела на письмо.

— Может, ей было куда идти.

— Может.

— Это ведь хорошо?

Я закрыла ящик.

— Наверное.

Но голос всё равно дрогнул.

Ночь прошла беспокойно.

Дом скрипел, вздыхал, щёлкал где-то в стенах и, по-моему, проверял, как быстро я начну ругаться. Внизу шептались старые призрачные следы. Тая несколько раз напевала мелодию из шкатулки, пока я не попросила её выбрать что-нибудь менее заунывное или хотя бы не повторять один и тот же кусок до рассвета. Моррис устроился у меня на ногах, и когда я попыталась повернуться, посмотрел так, будто я нарушаю условия договора проживания.

Утром я встала разбитая, но живая.

Для первого утра в подозрительно дешёвой лавке это уже было достижением.

Я умылась ржавой водой, которую кран отдал с видом великой милости, надела тёмно-зелёное платье, заплела волосы и спустилась вниз. В торговом зале было прохладно, но свет из витрин ложился на пол почти красиво. Пыль, конечно, никуда не исчезла, зато теперь хотя бы часть полок выглядела так, будто к ним можно подойти без риска подцепить древнее проклятие или аллергию.

Я отодвинула засов и повесила на дверь табличку:

«Открыто».

Минуту ничего не происходило.

Потом рядом, прямо на косяке, появилась вторая надпись, выведенная мелом:

«Живым входить осторожно».

Я медленно повернула голову.

Тая стояла рядом с самым невинным видом.

— Что?

— Сотри.

— Но это честно.

— Честность пугает покупателей.

— Тогда напишем мягче. «Живым входить с надеждой».

— Нет.

— «Мёртвым скидка»?

— Тая.

— Ладно, ладно. Но маркетинг у тебя слабый.

Я забрала у неё мел.

Первой в лавку вошла соседка из булочной.

Я поняла это ещё до того, как она представилась, потому что вместе с ней в помещение вошёл запах корицы, горячего теста и такой уверенности, с какой чужие женщины обычно заходят только туда, где уже решили всё проверить. Полная, румяная, с острым взглядом и корзиной в руках, она оглядела меня, прилавок, Морриса, потом потолок и только после этого удовлетворённо кивнула.

— Новенькая?

— Лилия Сантер.

— Минна Брок. Булочная слева. Если дом начнёт выть, стучите в стену. Иногда помогает.

Я не сразу поняла, шутит она или нет.

— Он часто воет?

— По средам. Но если дождь, может начать во вторник вечером.

Из-за полки высунулась Тая.

— Я вою не только по средам.

Я кашлянула, чтобы не ответить.

— Спасибо за предупреждение.

Минна поставила корзину на прилавок.

— У нас на Медной улице принято здороваться едой. А ещё предупреждать заранее, если у соседей что-то странное. Хотя, если честно, тут у всех что-то странное. У Орвена часы иногда идут назад, у Селии цветы ночью шепчутся, у меня тесто в грозу поднимается в два раза быстрее, а ваш дом, значит, воет.

— Очень дружная улица.

— Привыкнете. Часовщик Орвен к вечеру заглянет проверить, не умерли ли вы.

— Почему именно к вечеру?

— До вечера он будет делать вид, что ему всё равно.

Минна ушла так же уверенно, как вошла, а я взяла из корзины булочку и впервые за сутки почувствовала, что жизнь, может быть, не совсем провалилась.

Сверху салфетка аккуратно сдвинулась.

— Я тоже хочу, — сказала Тая.

— Ты не ешь.

— Но нюхать могу.

Я посмотрела на булочку, потом на Таю, потом на Морриса, который тоже заинтересовался происходящим.

— Ладно. Одну — тебе нюхать, одну — Моррису смотреть с надеждой, остальные — мне.

— Жадная хозяйка.

— Практичная.

Я поставила булочку на полку рядом со шкатулкой. Тая наклонилась над ней так счастливо, что я решила не объяснять: со стороны это выглядит так, будто я кормлю мебель.

К полудню пришёл Орвен.

Высокий, сухой, в жилете с десятком карманов, из которых торчали отвёртки, цепочки, маленькие ключи и ещё какие-то инструменты. Он вошёл без улыбки, постоял на пороге, оглядел лавку и сказал:

— Дом принял вас.

— Видимо.

— Странно.

— Спасибо. Очень приятно.

Он посмотрел на меня так, будто чувство юмора считал ненадёжным механизмом.

— Если найдёте часы с красной крышкой, не заводите.

— Почему?

— Прежний хозяин потерял из-за них четверг.

— Целиком?

— До обеда. Но настроение было испорчено до конца недели.

Он купил треснувший циферблат, который, по словам Таи, смотрел на него уже двадцать лет, а уходя, оставил на прилавке маленький ключик.

— Задняя дверь заедает, — бросил он. — Этот подойдёт лучше.

— Спасибо.

— Не за что. Просто если дверь заклинит, вы будете стучать в стену, а у меня точная работа.

И ушёл.

Я посмотрела на ключик.

— Минна была права. У него забота похожа на недовольство.

— Он милый, — сказала Тая.

— Ты странно выбираешь милых людей.

— Я умерла в пятнадцать. У меня мало опыта.

После обеда прибежал мальчишка-разносчик. Нил, как он представился, хотя сделал это уже после того, как успел заглянуть в три витрины, почти уронить стопку газет и спросить:

— Вы правда не сбежали?

— Как видишь.

— А говорят, тут голоса живут.

— Люди любят выдумывать.

Я сказала это очень уверенно.

И именно в этот момент за моей спиной старый чайник сам переставился с одной полки на другую.

Не упал. Не съехал. Не покатился.

Аккуратно поднялся, проплыл на полшага в сторону и встал так, будто с самого начала должен был находиться именно там.

Нил побледнел.

Я медленно повернулась к Тае.

Она развела руками.

— Он стоял некрасиво.

— Тая…

— Что? Теперь красиво.

Нил вылетел из лавки так быстро, что колокольчик над дверью ещё долго звенел ему вслед. Газеты он, конечно, оставил на полу.

— Вот теперь у нас будет реклама, — сказала Тая.

— У нас будет дурная слава.

— Зато бесплатно.

К вечеру, надо полагать, половина Медной улицы уже знала, что новая хозяйка лавки не только не сбежала, но и умеет командовать проклятым чайником. Вторая половина, скорее всего, узнала бы к ужину, потому что Нил не выглядел мальчиком, способным хранить тайну дольше трёх минут.

Я села за прилавок, усталая, пыльная, с ноющими руками и странным чувством, что день всё-таки получился почти хорошим.

Почти.

Потому что лавка уже не казалась чужой. Потому что Тая нюхала булочку у шкатулки и делала вид, что ей достаточно. Потому что Моррис спал на старых накладных, будто охранял финансовое будущее нашего сомнительного предприятия. Потому что за окном шумела Медная улица, и в этом шуме уже было что-то домашнее.

А потом я подняла газету, которую оставил Нил.

На первой полосе был заголовок:

«Третья девушка найдена мёртвой. На месте преступления снова найдено белое перо».

Сначала я просто смотрела на буквы.

Потом провела пальцем по строке, и они едва заметно дрогнули.

За моим плечом Тая перестала напевать.

— Что такое белое перо?

Я не ответила.

На газетной фотографии была молодая девушка с тёмной косой и испуганными глазами. Снимок вышел неясным, типографская краска расплывалась у края, бумага серила лицо, но вокруг фигуры всё равно дрожал тонкий серебристый просвет.

Не дефект печати.

След.

Мёртвые иногда оставляли такие следы даже на изображениях, если уходили со страхом, который не успел рассеяться.

Я медленно закрыла газету.

— Ничего хорошего, — сказала я.