— Насколько скучно? — спросила я, стараясь смотреть не прямо на старика, а чуть в сторону, чтобы не пугать живого.

— Я умер от тоски.

— Здесь?

— Нет, но мог бы.

Пришлось уйти. Не потому, что меня смутил призрак, а потому что, если даже мёртвый считает место безнадёжным, живым там делать нечего.

Шестое объявление я увидела уже почти случайно. Оно висело на серой доске у конторы посредников, прижатое медной кнопкой, и выглядело так скромно, будто само стеснялось своей цены.

«Продаётся лавка “Редкости, артефакты и необычные вещи”. Первый этаж — торговое помещение, второй этаж — жилые комнаты. Срочно. Цена снижена».

Я перечитала цену.

Потом ещё раз.

Потом посмотрела на Морриса.

— Там либо крыша провалилась, либо хозяин проклят, либо покупателей едят в подвале.

Кот зевнул, словно хотел сказать, что подвал мы всегда можем не покупать отдельно.

В конторе посредников меня встретил господин Фенк — круглый мужчина с усиками, влажным лбом и улыбкой человека, который давно перестал надеяться, но вдруг увидел перед собой последнюю возможность закрыть неприятное дело. Когда я сказала, что хочу посмотреть лавку на Медной улице, он так резко вскочил, что опрокинул чернильницу, схватил ключи, надел шляпу задом наперёд и заметил это только на улице.

— Прекрасный выбор, госпожа Сантер! Просто прекрасный. Историческое здание, удобное расположение, торговый зал, жилой этаж… и, что немаловажно, характер.

Вот на слове «характер» мне следовало бы остановиться.

Но я, как всякий человек, который устал таскать саквояж и считать монеты, решила уточнить.

— Характер?

— Ну… старые дома, знаете ли, иногда бывают с настроением.

— Настроение у старого дома обычно зависит от крыши, фундамента и долгов по налогам.

Фенк нервно рассмеялся и так быстро отвёл глаза, что я окончательно поняла: настроение у дома, видимо, было богатое.

Медная улица мне понравилась сразу, хотя я и старалась не показывать этого слишком явно. Она была не парадной и не богатой, зато живой: с булочной слева, часовщиком справа, мокрыми мостовыми, узкими витринами, глиняными горшками у дверей и соседками, которые успевали обсуждать прохожих, даже не переставая выбирать зелень у торговца. От булочной тянуло корицей и горячим тестом, из мастерской часовщика доносилось тиканье, а где-то наверху хлопнула форточка и кто-то сердито крикнул, что магические голуби опять испачкали подоконник.

Лавка стояла между булочной и часовщиком, будто специально выбрала себе место между едой и временем. Узкий фасад из тёмного дерева, мутные витрины, резные рамы, две медные лампы у входа и вывеска под разросшимся плющом:

«Редкости, артефакты и необычные вещи».

Буквы потускнели, кое-где облупились, но держались упрямо, как старые женщины, которые уже всё видели и никому не собираются уступать место.

Я остановилась у двери и вдруг почувствовала, что дом смотрит на меня.

Не надо понимать буквально. Глаз у него, к счастью, не было, потому что покупать дом с глазами я бы точно не стала, даже со скидкой.

— А предыдущие покупатели долго думали? — спросила я, не отрывая взгляда от двери.

Господин Фенк вытер лоб платком.

— По-разному.

— Насколько по-разному?

— Самый стойкий продержался почти семь минут.

— Внутри?

— Во владении.

Я повернулась к нему.

— Он купил лавку и через семь минут отказался?

— Шесть минут сорок две секунды, если верить нотариусу.

— Почему?

Фенк помялся, как человек, который прекрасно знает ответ, но предпочёл бы умереть до того, как произнесёт его вслух.

— Сказал, что шкаф назвал его лысым.

Моррис издал тихий звук, очень похожий на смешок.

Я посмотрела на кота.

— Тебе смешно, а жить нам, возможно, с этим шкафом.

Кот сел у порога, обвил хвостом лапы и всем своим видом показал, что шкаф его не пугает, если тот не претендует на место у окна.

Наверное, умный человек после таких слов развернулся бы и ушёл, но умный человек не приехал бы из Виренсии в Альварон с котом, саквояжем, письмом покойной настоятельницы и надеждой найти место, где его странности будут хотя бы не самыми громкими в комнате.

Так что я протянула руку.

Фенк вложил в мою ладонь ключ.

И дверь открылась раньше, чем металл успел войти в замок.

Риелтор за моей спиной тихо икнул.

А мне почему-то стало легче.

Потому что за дверью пахло пылью, старым деревом, медью, высохшими травами, забытыми книгами и тем тонким холодком, который живые обычно принимают за сквозняк. Я знала этот запах с детства. Он появлялся там, где кто-то задержался после смерти, потому что не успел, не смог или не захотел уйти.

В лавке таких было много.

Я шагнула внутрь, и половицы под ногами скрипнули не угрожающе, а скорее удивлённо. Полки тянулись почти до потолка, и на них стояли коробки, флаконы, статуэтки, часы без стрелок, подсвечники, потемневшие рамки, карты, приборы с мутными кристаллами и зеркала, накрытые тканью. За прилавком виднелся шкаф с кривыми дверцами, в глубине — лестница на второй этаж, а пыли здесь было столько, что её можно было пересчитать в жильцов и брать с неё плату.

И повсюду мерцали серебристые просветы.

Старик у витрины. Женщина возле зеркала. Мальчишка на лестнице. Кошка без хвоста у корзины с тряпками, и ещё несколько совсем слабых фигур у дальней стены — даже не призраки в полном смысле, а следы, почти выцветшие, оставшиеся от чужой памяти.

Обычный человек почувствовал бы ужас, при том что не увидел бы ничего. Однако захотел бы срочно выйти наружу. Сказал бы, что в лавке душно, холодно, неприятно или просто «как-то не по себе».

А я вдохнула глубже.

— Здравствуйте.

Фенк за моей спиной пискнул:

— Простите?

— Не вам.

Старик у витрины вытянул шею. Женщина возле зеркала прикрыла рот ладонью, а мальчишка исчез со ступеньки, чтобы через мгновение появиться ниже, потому что любопытство, видимо, не умирает вместе с телом.

Я поставила саквояж на пол, хотя Моррис тут же посмотрел на слой пыли с таким осуждением, будто я оскорбила его род до седьмого колена.

— Значит так, — сказала я, стараясь говорить спокойно, потому что с мёртвыми, как и с детьми, лучше сразу устанавливать правила. — Товар не ронять, покупателей не пугать, на второй этаж без разрешения не ходить, и если кому-то нужно что-то сказать, говорим по очереди, и главное не ночью. Ночью я сплю.

С потолка упал комок пыли.

Потом из-за прилавка вылетела старая метёлка, описала в воздухе кривую дугу и шлёпнулась к моим ногам.

Я посмотрела на неё.

Потом на призраков.

— Намёк понятен.

Господин Фенк шумно сглотнул.

— Госпожа Сантер, вы… не передумали?

Я подняла метёлку, и дом вдруг затих. Не совсем, конечно. Старые дома никогда не молчат по-настоящему: они скрипят, дышат щелями, шуршат обоями и помнят больше, чем следовало бы. Но в этой тишине было ожидание.

Будто лавка тоже хотела узнать, сбегу я или останусь.

Я оглядела пыльные полки, кривой шкаф, лестницу на второй этаж, старые призрачные следы и Морриса, который уже забрался на прилавок и явно решил, что приёмка имущества завершена.

А потом впервые за три недели подумала: может, место, которое пугает всех остальных, для меня как раз и окажется подходящим.

Потому что тут хотя бы не нужно притворяться нормальной.

— Нет, — сказала я и крепче сжала метёлку. — Беру.

Глава 2. Тая, пыль и правила для мёртвых

К вечеру я окончательно поняла, что лавку надо было покупать вместе с инструкцией.

Желательно толстой. С оглавлением, примечаниями на полях и отдельным разделом: «Что делать, если шкаф обидел предыдущего владельца, а новый владелец не хочет повторить его судьбу».

Потому что снаружи всё выглядело почти прилично. Узкий фасад, витрины, вывеска, медные лампы у входа — ну старое, ну запущенное, зато с характером, как выразился господин Фенк. А вот внутри характер оказался таким, что его хотелось сначала вымыть, потом связать, потом посадить на стул и серьёзно поговорить о правилах совместного проживания.