И впервые за весь день лавка вокруг меня стала совсем тихой.

Глава 3. Он не верит в мёртвых

Рей Волт не любил улики, которые ничего не объясняли.

Нет, с уликами вообще редко бывает просто. Хорошая улика тоже не обязана сразу бросаться следователю на шею и радостно сообщать имя убийцы, адрес, мотив и список свидетелей. Чаще с ней приходится возиться: греть, проверять на остаточную магию, отдавать экспертам, спорить с экспертами, потом забирать у них обратно и снова смотреть, пока глаза не начинают болеть от бессонницы.

Но нормальная улика хотя бы честно молчит.

Белое перо молчало издевательски.

Оно лежало перед ним в стеклянном футляре на краю стола и выглядело почти красиво. Тонкое, ровное, слишком белое, без единой зазубрины по краю, без пыли, крови, отпечатков пальцев и без того слабого магического фона, который обычно остаётся даже на самой простой зачарованной булавке. Харт, старший эксперт Управления, за последнюю неделю успел проверить перо огнём, водой, солью, серебром, лунным камнем, тремя проявляющими растворами и, кажется, парой выражений, которые в отчёты вносить было нельзя.

Результат оставался прежним.

Перо было.

И больше ничего.

— Оно издевается, — мрачно сказал Харт, стоя у стола и глядя на футляр так, будто лично обиделся.

Рей не поднял головы от протокола.

— Перья не издеваются.

— Значит, убийца издевается через перо.

Вот с этим, к сожалению, спорить было трудно.

На стене за столом висела доска, и Рей уже начинал ненавидеть собственную привычку развешивать материалы так, чтобы всё было перед глазами. Потому что перед глазами теперь постоянно были три портрета.

Элиза Корн, девятнадцать лет. Дочь учительницы, тихая, аккуратная, любила читать романы и помогала младшим детям в школе.

Марта Вей, двадцать. Работала в мастерской у тёти, копила на собственную лавку и, если верить соседям, умела торговаться так, что даже старые купцы уважительно хмурились.

Селина Орт, восемнадцать. Училась в художественной школе, рисовала людей в трамваях и, судя по тетрадям, боялась темноты.

Разные семьи. Разные кварталы. Разные привычки, разный круг знакомых, разные дороги домой. Рей уже знал их маршруты лучше, чем свои собственные, потому что за последние недели прошёл каждый не по одному разу.

Общее было только одно: вечер исчезновения, отсутствие следов борьбы, тело без обычных признаков насилия и белое перо рядом.

Теперь появилась четвёртая.

Ирис Лан. Двадцать один год.

Рей взял её портрет, который ещё не успел приколоть к доске, и на несколько секунд задержал взгляд на лице. Обычный снимок из семейного альбома: девушка чуть улыбается, волосы убраны в косу, на шее лента, взгляд живой и немного насмешливый. В таких снимках всегда было что-то особенно отвратительное. Человек ещё не знает, что позже его фотографию будут рассматривать при свете служебной лампы, искать в улыбке предчувствие, а в глазах — след того, чего там тогда не было.

Рей приколол портрет рядом с остальными.

Харт, видимо, понял, что лучше сейчас не комментировать, и молча ушёл, оставив после себя запах реактивов и раздражения.

Рей остался один, отпил остывший кофе и снова посмотрел на карту города. Красные булавки отмечали места, где нашли тела. Он соединял их линиями уже раз пять: по улицам, по старым каналам, по маршрутам омнибусов, по границам кварталов, даже по магическим линиям, которые проходили под Ровенхольмом. И каждый раз получалась либо бессмыслица, либо рисунок, который слишком хотелось принять за смысл только потому, что следователь устал от пустоты.

Ему не нравилось не видеть узора.

Ещё больше ему не нравилось чувствовать, что узор есть, просто он смотрит не туда.

Дверь открылась без стука.

Рей даже не обернулся.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал, — возмутился Дамиан Кроу.

— У тебя шаг человека, который несёт глупость.

— Во-первых, это оскорбительно.