— Полина сказала, что идея хорошая, если я объясню правильно.

— Полина опасна.

— Это не корона для вас, — сказал он. — Это напоминание для меня. Если я начну вести себя как раньше, вы можете просто коснуться броши. И я пойму.

Я молчала.

Потому что это было глупо.

Мило.

Слишком мило.

— То есть вы предлагаете мне носить сигнализацию для вашего эго?

— Да.

— Очень романтично.

— Практично.

— И всё-таки романтично.

Он посмотрел на меня.

— Можно?

Я кивнула.

Он подошёл ближе и аккуратно прикрепил брошь к ткани у моего плеча. Его пальцы почти не касались меня, но от этой почти-не-близости воздуха стало мало. Он действовал сосредоточенно, бережно, словно прикреплял не брошь, а доверие, которое можно нечаянно повредить.

— Готово, — сказал он.

Я посмотрела в зеркало.

Тёмно-синее платье. Пышная фигура. Спокойное лицо. Маленькая корона у плеча.

— Ну что ж, — сказала я. — Теперь, если кто-то спросит, я отвечу, что это ограничитель власти.

— Сработает?

— На вас — проверим.

Бал проходил в старинном особняке с колоннами, лестницами и залом, который явно был создан для того, чтобы люди входили туда и сразу чувствовали необходимость говорить тише. Внутри всё сияло: люстры, зеркала, белые скатерти, вспышки камер, платья, костюмы, улыбки.

Я успела сделать три шага и уже захотела пошутить.

— Здесь слишком много блеска, — прошептала я. — Если я ослепну, вы будете виноваты как сопровождающее лицо.

— Я вас проведу.

— Не увлекайтесь ролью.

— Я спросил бы, но вы уже держитесь за мой локоть.

Я посмотрела вниз.

Действительно.

Моя ладонь лежала на его руке.

— Это исключительно навигационная необходимость.

— Разумеется.

— И не улыбайтесь так.

— Как?

— Будто выиграли тендер на мою ладонь.

— Это заметно?

— Мне — да.

Он наклонился чуть ближе:

— Тогда перестану.

— Не надо, — сказала я слишком быстро.

Он услышал.

Конечно, услышал.

И не стал комментировать, за что я мысленно добавила ему полбалла к человечности.

Орловы встретили нас у входа в главный зал. Антон сиял так, будто происходящее его чрезвычайно развлекало.

— Арина, Кирилл. Рад видеть. Вы вместе — украшение вечера.

— Антон, — сказал Кирилл.

— Всё, молчу. Но выгляжу довольным.

Мария Баженова подошла следом. В тёмном платье, с гладкой причёской и внимательными глазами.

— Арина, вы великолепны.

— Спасибо. Вы тоже.

Она заметила брошь.

— Какая интересная корона.

— Средство протокольного воздействия.

Мария посмотрела на Кирилла и улыбнулась.

— Работает?

— Пока тестируем, — сказала я.

Кирилл взял бокал с водой у проходящего официанта и протянул мне.

— Вам.

Я посмотрела на него.

— Спросили бы.

— Арина, хотите воды?

— Хочу. Спасибо.

Мария наблюдала за нами с выражением женщины, которой совершенно не нужно объяснять, что перед ней происходит что-то интереснее светского вечера.

Первые полчаса прошли почти спокойно.

Почти — потому что люди смотрели. Много. По-разному. Кто-то с любопытством, кто-то с доброжелательностью, кто-то с тем самым тихим сравнением, которое всегда чувствуется кожей. Я улыбалась. Отвечала. Представлялась. Шутила.

— Арина Платонова, консультант по протоколу.

— Та самая Арина?

— Смотря какую версию вы слышали. В самой лестной я победила Кирилла в споре, и он решил не рисковать повтором.

Люди смеялись.

Кирилл стоял рядом.

Иногда молча. Иногда добавлял короткую фразу. Иногда смотрел на меня так, что я начинала путаться не в словах, а в ощущениях.

Потом заиграла музыка.

Мягкая, живая, светская. Люди начали выходить в центр зала. Пары двигались легко, словно всю жизнь только и делали, что скользили под люстрами в идеально подобранной обуви.

— Нет, — сказала я сразу.

Кирилл посмотрел на меня.

— Я ещё ничего не предложил.

— Ваше лицо предложило.

— Моё лицо сегодня слишком активно.

— Именно.

— Один танец.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы будете танцевать как человек, который пытается договориться с музыкой через юристов.

Он замер.

Потом медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Я требую доказательств.

— Вы хотите, чтобы я доказала вашу музыкальную несостоятельность публично?

— Я хочу доказать обратное.

— Кирилл, гордыня уже стоила миру многих неприятностей.

— Один танец, Арина.

Я посмотрела на его руку.

Он не брал мою. Ждал.

Вот это ожидание стало его главным оружием.

Раньше он входил в пространство и забирал его. Теперь оставлял место для моего решения. И как назло, в этом было больше притяжения, чем в любой властности.

— Один, — сказала я. — Если вы начнёте руководить ритмом, я наступлю вам на ногу.

— Принято.

Он повёл меня в центр зала.

И первые десять секунд я почти пожалела человечество.

Кирилл не врал. Он действительно умел танцевать технически. Шаги знал. Осанка безупречная. Дистанция правильная. Рука на моей спине аккуратная. Но всё это было похоже на идеально проведённую сделку с музыкой: чётко, уверенно, безопасно и совершенно без шанса на радость.

— Вы сейчас считаете шаги? — спросила я.

— Нет.

— Кирилл.

— Да.

— Перестаньте.

— Тогда мы собьёмся.

— Мы не ракеты запускаем.

— Сравнение неудачное.

— Конечно. Ракета хотя бы не пытается спорить с вальсом.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Вы всегда комментируете процесс?

— Только когда партнёр танцует так, будто подписывает договор с паркетом.

— Я давно не танцевал.

— Заметно.

— Вы могли бы быть мягче.

— Могла бы. Но тогда вы бы решили, что всё хорошо.

Он коротко выдохнул. Почти смех.

— Что делать?

— Слушать музыку.

— Я слушаю.

— Нет. Вы проверяете, где она нарушает ваши ожидания.

— И как это исправить?

— Никак. Позвольте ей.

Он замолчал.

— Позволить музыке?

— Да.

— Звучит сомнительно.

— Нормальные люди иногда делают сомнительные вещи. Например, приходят с пирогом.

Его рука на моей спине стала чуть мягче.

— Это был удачный пирог.

— Очень.

— Значит, сомнительное не всегда опасно.

— Именно.

Мы сделали ещё несколько шагов.

На этот раз он не считал. Или считал тише. Движение стало менее строгим. Я почувствовала, как его плечи постепенно перестают быть оборонительной стеной. Как рука уже не просто держит правильную позицию, а ведёт. Не командует. Ведёт.

— Вот, — сказала я. — Уже лучше.

— Я заслужил золотую звёздочку?

— Пока бронзовую.

— Жестоко.

— Мотивирую.

Он посмотрел на меня.

— Вы смеётесь.

— Потому что вы только что наступили на музыку, а не на меня. Это успех.

— Вы невозможны.

— Зато не даю вам заскучать.

— Нет.

Слово получилось тихим.

Не шуткой.

Я подняла глаза и на мгновение забыла, где мы. Зал, люди, люстры, чужие взгляды — всё ушло куда-то по краям. Остались его рука на моей спине, музыка, синее платье, маленькая корона у плеча и серые глаза, в которых больше не было прежнего холода.

Была осторожность.

И что-то ещё.

— Вы снова напряжены, — сказал он.

— Потому что на нас смотрят.

— Да.

— И вам всё равно?

— Нет.

— А выглядит, будто всё равно.

— Я лучше тренирован.

— Опять хвастаетесь.

— Нет. Признаюсь.

Мы повернули, и я заметила у колонны женщину.

Даже если бы Лика не предупредила, я бы поняла: Вероника.

Она стояла в серебристом платье так, будто именно зал выбрали под её линию плеч. Высокая, тонкая, с гладкими светлыми волосами, идеальной осанкой и лицом, на котором улыбка была не эмоцией, а инструментом. Красивая. Очень. Из тех женщин, рядом с которыми многие начинают внезапно поправлять платье, волосы, жизнь.