Потом я пошла к двери.

Каждый шаг был странным. Не бегством. Не победой. Не отказом.

Выбором не выбирать прямо сейчас.

У двери я остановилась.

— Кирилл.

— Да?

— Сегодня вы были без короны.

Он посмотрел на меня.

И в его глазах было столько всего, что я почти осталась.

Почти.

— Это вы сняли, — сказал он.

— Нет. Я только показала, где она мешает.

— А дальше?

Я сжала брошь в ладони.

— Дальше вы сами.

И вышла.

В коридоре Лика и Полина резко сделали вид, что не стояли под дверью.

— Мы не подслушивали, — сказала Полина.

— Мы охраняли эмоциональный периметр, — добавила Лика.

Я посмотрела на них обеих.

— Очень плохо врёте.

— Зато синхронно, — сказала Полина.

— Ты в порядке? — спросила Лика уже тише.

Я посмотрела на закрытую дверь переговорной.

За ней остался Кирилл.

Без ответа.

Без короны.

С правдой, которую я унесла с собой как слишком тяжёлую и слишком дорогую вещь.

— Нет, — сказала я.

Полина взяла меня под руку.

— Хорошо.

— Почему все сегодня говорят «хорошо», когда я явно не в порядке?

— Потому что не в порядке — это честнее, чем быстрое счастье на нервной почве.

Лика кивнула.

— Я запишу. Для внутреннего пользования.

Я рассмеялась.

И почти заплакала.

Мы пошли к лифту втроём.

Я держала в ладони маленькую корону и не знала, куда именно иду дальше.

Только одно знала точно.

Впервые я уходила не потому, что испугалась быть выбранной.

А потому, что хотела понять, выбираю ли я сама.

Впервые я уходила не потому, что испугалась быть выбранной.

А потому, что хотела понять, выбираю ли я сама.

Эта мысль звучала красиво ровно первые пять минут.

Потом я оказалась в такси, сжала в ладони маленькую брошь-корону, посмотрела в окно на вечерний город и поняла: красивые мысли совершенно не помогают, когда у тебя внутри одновременно идёт заседание совета директоров, репетиция побега и тихая паника женщины, которая только что оставила мужчину, сказавшего: «Я люблю вас, но это не должно становиться вашим обязательством».

Ненавижу взрослых эмоционально грамотных мужчин.

С ними невозможно нормально страдать.

Если бы Кирилл давил, требовал, обижался, закрывал дверь собой или произносил что-нибудь вроде «вы пожалеете», я бы вышла из «Грант Инвест» с гордо поднятой головой и внутренней табличкой: «Арина Платонова снова спасла себя от властного самодура».

Но он сказал:

«Вы всё ещё можете уйти без причины».

И отпустил.

Вот это было нечестно.

Очень.

Полина сидела рядом со мной в такси и молчала уже целых три минуты. Для Полины это был не просто рекорд. Это было состояние, близкое к официальному дипломатическому нейтралитету.

Лика осталась в офисе. Она пыталась проводить нас до лифта, но потом остановилась, прижала планшет к груди и сказала:

— Я сейчас не пойду дальше, потому что если Кирилл Аркадьевич выйдет из переговорной, мне нужно будет сделать вид, что я не знаю, как выглядит его сердце без пиджака.

— Лика, — сказала я тогда. — Вы слишком хороши для этой компании.

— Уже поздно. Компания эмоционально меня удочерила.

Теперь я ехала домой, а Полина смотрела на мои руки.

— Ты её сломаешь, — сказала она наконец.

— Что?

— Корону. Ты держишь её так, будто собираешься выжать из неё ответ.

Я разжала пальцы.

На ладони лежала маленькая блестящая вещица, которая когда-то была сигнализацией для его эго, потом стала знаком моего права остановить его, потом — символом целого месяца, в котором я учила мужчину снимать корону и неожиданно сама перестала прятать собственную.

— Он сказал оставить, — произнесла я.

— Умный.

— Почему?

— Потому что если бы попросил вернуть, ты бы отдала. А так теперь будешь смотреть на неё и думать.

— Ты сейчас на чьей стороне?

— На твоей.

— Но звучит так, будто на его.

— Арина, моя сторона — это ты не в роли жертвы, не в роли спасительницы, не в роли женщины, которая обязана немедленно ответить на мужское признание, потому что оно красиво прозвучало. Ты ушла подумать — думай. Только не превращай паузу в наказание ни для себя, ни для него.

Я повернулась к ней.

— А если я пойму, что люблю его?

Полина посмотрела на меня так, будто я спросила, мокрая ли вода.

— Тогда поздравляю. Ты наконец догнала сюжет.

— Полина!

— Что? Я ждала, когда ты сама скажешь. У меня уже давно всё в таблице.

— В какой ещё таблице?

— Мысленной. Колонки: «он ужасен», «он учится», «он принёс пирог», «он не поцеловал без согласия», «он защитил, но не присвоил», «он отступил», «Арина делает вид, что это всё рабочий проект». Последняя колонка была самая длинная.

Я застонала и откинулась на спинку сиденья.

— Я тебя уволю.

— Не можешь. Я знаю, где лежит новый договор на большой проект.

Я резко повернулась.

— Какой договор?

Полина улыбнулась так, как улыбается женщина, которая весь день носила в себе новость и ждала драматически удобного момента.

— Пока ты разбиралась с сердцем, на почту агентства пришло три запроса. Один — от Орловых, на корпоративную программу по деловой коммуникации. Второй — от Баженова, личный запрос для топ-команды. Третий — от Ассоциации руководителей, они хотят тебя как спикера на форум. Без Кирилла. Без «Грант Инвест». По твоему ролику и презентации.

Я смотрела на неё.

— Ты шутишь?

— Арина, я шучу часто, но не с деньгами.

В груди что-то осторожно распрямилось.

Не радость даже.

Свобода.

Та самая, о которой я говорила, но боялась проверить на практике. Агентство больше не висело на одном контракте с Кириллом. Моё имя переставало быть приложением к его фамилии. Я могла уйти. Могла остаться. Могла выбрать его не потому, что он спас офис, не потому, что его компания открыла двери, не потому, что рядом с ним мне было выгодно.

А потому, что рядом с ним мне хотелось быть.

Не меньше.

Не тише.

Не удобнее.

Собой.

— Вот теперь, — сказала Полина, — можешь думать о любви без бухгалтерского давления.

— Спасибо за романтику.

— Всегда пожалуйста. В моём мире настоящая романтика начинается после закрытия финансовой дыры.

Прошла неделя.

Я не видела Кирилла.

Не потому что он исчез. Нет. Он писал.

Редко.

Правильно.

Невыносимо правильно.

«Документы по сделке подписаны. Ваш блок отмечен партнёрами отдельно. Спасибо».

«Вадим официально отстранён. Проверка завершится без публичного спектакля. Вы были правы: месть не должна быть системой управления».

«Сегодня сказал Стасу, что его отчёт сильный. Он спросил, всё ли со мной в порядке. Ваше влияние масштабнее, чем я думал».

Я отвечала.

Тоже редко.

Тоже правильно.

«Поздравляю со сделкой».

«Хорошо, что без спектакля».

«Стасу передайте, что прогресс руководителя иногда пугает сотрудников, но со временем они адаптируются».

И каждый раз после отправки смотрела на экран слишком долго.

Полина, конечно, замечала.

— Ты ведёшь переписку как два юриста, которые случайно влюбились и боятся нарушить регламент.

— Это зрелость.

— Это пытка с грамотной пунктуацией.

Я пыталась вернуться к своей жизни.

И, к моему удивлению, жизнь действительно меня ждала.

Агентство ожило так резко, будто кто-то открыл окно в душной комнате. Мы с Полиной принимали заявки, переписывали коммерческие предложения, разбирали календарь, делали новые пакеты услуг и наконец заказали нормальный диван.

Диван приехал в пятницу.

Светло-серый, мягкий, широкий, с подушками. Я смотрела на него посреди офиса и чувствовала себя почти неприлично счастливой.