— А о чём?

Он медленно выдохнул.

— Научите меня быть нормальным человеком рядом с вами.

Слова повисли над столом.

Не громкие.

Не романтические в привычном смысле.

Без колец, каминов, семейных фотографий и заголовков.

Но именно поэтому они ударили сильнее.

Я смотрела на него и понимала: вот он, настоящий крючок. Не для читателей светских каналов, не для партнёров, не для совета директоров. Для меня.

Кирилл Грант, человек с короной, которую он носил так давно, что, возможно, уже не отличал её от собственной головы, сидел на моей маленькой кухне и просил научить его быть человеком.

Не победителем.

Не боссом.

Не идеальным временным женихом.

Человеком.

— Это будет дорого, — сказала я, потому что иначе могла сказать что-то слишком нежное.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Назовите цену.

— Деньги тут не помогут.

— Тогда что?

Я отодвинула тарелку и сложила руки на столе.

— Первое. Вы больше не используете честность как последний пункт после всех расчётов. Сначала говорите правду, потом строите стратегию.

— Хорошо.

— Второе. Если вам страшно, вы не называете это сделкой, риском или внешним фактором.

— Мне не бывает страшно.

Я подняла бровь.

Он выдержал паузу.

— Хорошо. Бывает.

— Прогресс прямо на глазах. Третье. Если ревнуете, говорите «я ревную», а не «это опасно для переговорного блока».

Он закрыл глаза.

— Это будет сложно.

— Никто не обещал, что нормальным человеком быть просто.

— Четвёртое?

— Не решайте за меня, где мне безопаснее.

— Даже если я вижу угрозу?

— Говорите. Предупреждаете. Объясняете. Но не ставите меня в позицию вещи, которую переставляют подальше от края.

Он кивнул.

— Пятое?

Я посмотрела на него.

— Если вы ошиблись, говорите «я был неправ» сразу. Не через ссору, Вадима, такси, Полину и пирог.

— Пирог был удачным.

— Пирог засчитывается как смягчающее обстоятельство.

— Хорошо.

Он сидел очень серьёзный.

Так серьёзно, что мне захотелось засмеяться. Не зло. Тепло. Потому что он действительно пытался запомнить. Не сыграть. Не выиграть. Не произвести впечатление.

Пытался.

— И шестое, — сказала я.

— Да?

— Мой кухонный стол не переговорная.

Он посмотрел на стол.

— Я понял.

— Поэтому перестаньте сидеть так, будто сейчас будете утверждать бюджет пирога.

И вот тогда он рассмеялся.

Тихо.

Низко.

По-настоящему.

Не почти улыбнулся, не позволил уголку рта дрогнуть, не выдал корпоративную версию веселья для ограниченного круга лиц. Рассмеялся. И я вдруг увидела, каким он мог бы быть, если бы не держал себя за горло каждую секунду.

Опасно.

Очень опасно.

Потому что строгого Кирилла можно было держать на дистанции. Холодного — парировать. Властного — ставить на место. А вот этот, сидящий на моей кухне с пирогом, смеющийся над бюджетом десерта и честно признающий, что не знает, как быть нормальным человеком рядом со мной, — этот мог пробраться гораздо дальше.

Я встала и начала убирать тарелки, чтобы не смотреть на него слишком долго.

Он поднялся следом.

— Я помогу.

— Вы знаете, где раковина?

— Да.

— Уже хорошо.

Он взял тарелки и поставил их в раковину. Неловко, осторожно, как будто посуда была частью протокола, который он ещё не изучил.

— Завтра, — сказал он, — я поговорю с Вадимом.

— Нет.

Он замер.

— Арина.

— Вы не будете устраивать казнь финансового директора на рассвете.

— Я не собирался устраивать казнь.

— Вы так произнесли «поговорю», что даже мой чайник напрягся.

— Он перешёл границу.

— Согласна. Но если вы сейчас пойдёте на него из-за меня, он получит ровно то, чего хотел: доказательство, что я ваше слабое место.

Кирилл молчал.

— А я им не являюсь, — добавила я.

Он повернулся ко мне.

— Нет?

Вопрос был тихий.

Слишком тихий.

Я почувствовала, как снова меняется воздух.

— Не в том смысле, в котором ему хотелось бы, — сказала я осторожно.

— А в каком?

— Кирилл.

— Хорошо. Не сейчас.

Он научился отступать.

Господи, он правда учился.

— С Вадимом я разберусь сама, — сказала я. — Если понадобится ваша помощь, я скажу.

— Визуальное согласие?

— Письменное. В трёх экземплярах.

— Лика оценит.

— Лика будет главным свидетелем.

Он кивнул.

Мы вышли в прихожую. Там снова стало тесно, но теперь это уже не казалось катастрофой. Он надел обувь, взял пальто, остановился у двери.

— Спасибо за чай, — сказал он.

— Спасибо за пирог.

— Полине?

— И вам. Вы донесли.

— Это максимум моей кулинарной компетенции.

— Зато честно.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать ещё что-то. И я почти испугалась, что скажет. Но он только произнёс:

— Завтра в десять?

— В десять тридцать.

— В десять.

— Кирилл.

Он поднял руки.

— В десять тридцать. С кофе.

— И без ревности до обеда.

— Не обещаю.

— Тогда хотя бы без управленческих решений на эту тему.

— Постараюсь.

— Нормальный человек начинает с этого.

Он кивнул.

— Доброй ночи, Арина.

— Доброй ночи, Кирилл.

Он вышел.

Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей, прислушиваясь к шагам на лестнице. Потом вернулась на кухню, посмотрела на недоеденный пирог и на две чашки в раковине.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Полины:

«Ну что? Он жив?»

Я набрала:

«Жив. Извинился. Принёс пирог. Попросил научить его быть нормальным человеком».

Ответ пришёл мгновенно:

«Опасный уровень романтической комедии. Ешь пирог и не принимай судьбоносных решений после десяти вечера».

Я посмотрела на дверь.

Потом на пирог.

Потом на своё отражение в тёмном кухонном окне.

— Поздно, Полина, — сказала я тихо. — Кажется, одно решение уже само меня приняло.

И впервые за весь день мне стало страшно не от того, что Кирилл Грант может использовать меня в своей игре.

А от того, что я могу захотеть остаться в ней не из-за денег.

На следующее утро я проснулась раньше будильника.

Это было подозрительно.

Мой организм обычно относился к ранним подъёмам как к личному оскорблению, но сегодня открыл глаза сам, уставился в потолок и явно решил: «Ну что, Арина Платонова, поздравляю, ты официально вляпалась».

На кухне всё ещё стояла коробка из-под яблочного пирога. В раковине — две чашки. На стуле — мой вчерашний свитер, который я сняла перед сном и бросила с видом женщины, у которой больше нет моральных сил складывать даже собственные сомнения.

Я подошла к окну.

Двор был обычным: мокрый асфальт, сонные машины, соседский кот на подоконнике напротив. Он посмотрел на меня так, будто всё знал. Возможно, коты действительно знают всё, просто молчат из соображений высшего превосходства.

Телефон мигнул сообщением.

Кирилл:«Доброе утро. В 10:30. С кофе. Без управленческих решений на тему ревности до обеда».

Я перечитала дважды.

Потом ещё раз.

Не потому что текст был сложный. Просто в нём было слишком много нового Кирилла. Человек, который ещё недавно мог произнести «пройдёмте» так, будто подписывал мой маршрут по жизни, теперь сам напоминал себе о человеческом поведении. Причём письменно. Добровольно. Почти без боли для окружающей среды.

Я набрала:

«Доброе. Прогресс засчитан. Но если кофе будет без круассана, человечность под вопросом».

Ответ пришёл через минуту:

«Записал. Круассан — часть протокола».

Я улыбнулась.

И тут же перестала.

Потому что улыбаться в телефон от сообщения временного жениха по расписанию — это уже не рабочая переписка. Это начало того самого места, где нормальная женщина должна была остановиться, посмотреть на себя со стороны и сказать: «Арина, милая, ты вообще помнишь, что он клиент?»